Александр Горбачев – Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021 (страница 125)
Главный шаг, который был предпринят, – рассказывать про это в интервью. Да, мы прилетали в Японию для промо, но на этом, пожалуй, и все. Зато я сама влюбилась в Азию.
Вы сейчас сами переслушиваете «Серебро»?
Всегда, когда слышу по радио, с огромным удовольствием и теплом слушаю любой из старых треков. По-моему, они шикарные! Вряд ли я их включу в свой плейлист специально, но я с большим трепетом и любовью отношусь к ним. Вообще, это была классная группа.
К началу 2010-х российская поп-музыка превратилась в объект ностальгии – ее прошлое было прекрасно именно потому, что настоящее было отнюдь не великолепно: на поле, выжженном форматами и творческой инерцией, только иногда пробивались какие-то многообещающие ростки – да и те зачастую в итоге встраивались в общую систему. И тут появился Иван Дорн. Как часто бывает в таких случаях, эта история началась с бунта: участник вполне традиционного украинского продюсерского проекта «Пара нормальных», Дорн взбрыкнул и решил, что хочет чего-то поинтереснее. «Стыцамэн» был не первой его песней, появившейся на радарах: одна за одной, в эфиры и интернет проникали «Бигуди», «Северное сияние», «Тем более», «Так сильно» – и во всех звучали новое время, космополитичный грув, живое удовольствие от процесса; подход к поп-песне не как к просчитанной системе, а как к открытой к мыслям, чувствам и звукам форме. «Стыцамэн» не был первым – но четче всего артикулировал ощущение от музыки Дорна: это был именно что праздничный бит, который именно что как надо играет; песни, которые одинаково удачно звучали со сцены и на Пикнике «Афиши», и на фестивале «Европы Плюс». Ну и да – не надо стесняться, потому что для стыда уже нет повода.
За отсутствием других кандидатур Дорна быстро и единодушно провозгласили поп-мессией – человеком, который сделает русскоязычную поп-музыку если не снова великой, то снова модной. Надо сказать, что певец сумел пронести этот крест – и покорив систему, довольно быстро стал ее ломать. Устроил на Премии «Муз-ТВ» перформанс с бейслайн-хаусом «Невоспитанный», в котором даже не было припева; сочинял песни-сценарии вроде «Номера 23»; пробовал себя во всех жанрах; читал рэп в сериале «Чики»; в каждой концертной программе менял состав и аранжировки привычных песен; ездил в Америку и в Африку – но не чтобы их завоевать, а просто потому, что интересно. И все это сходило ему с рук: то, что Дорн остался своим и для России, и для Украины даже после того, как две страны с оружием в руках поделили практически все остальное – еще одна надежда на то, что музыка все-таки сильнее войны.
Иван Дорн
певец, автор песни
Мне кажется, что Иван Дорн – это такой нулевой пациент современной русскоязычной поп-музыки.
Класс. Это в том смысле, как в современном русском роке Земфира была нулевым пациентом?
Пожалуй. И Лагутенко.
Супер. Мне нравится такой хэштег.
И начался этот нулевой пациент с песни «Стыцамэн». На которую вы, кажется, поначалу даже ставки не делали – а видели первым хитом «Так сильно».
Не совсем так. «Стыцамэн» был – и мы даже сняли клип. Но клип был до того ужасный, что я его никуда не выставил. Ну, тупой был клип, не манил ничем. Я разочаровался в нем, но и песня сама собой как-то отодвинулась. Клип этот мы, кстати, выложили пару лет назад – назвали «найденной версией». Его догнала современная конъюнктура – там такой трешняк смешной. Но тогда, в самом начале, в моде было что-то стильное, серьезно поданное. Поэтому «Стыцамэна» мы отложили и решили делать «Так сильно»: сняли клип в Турции на него с братьями Мисюра.
Им понравилось, мне понравилось. Они говорят: «Слушай, у тебя какие еще песни есть? Дай послушать». Послушали – и Дима [Мисюра] выбрал «Стыцамэна» и предложил снять клип бесплатно, без гонорара. Я сказал – давайте попробуем, конечно. И вот тогда получился этот клип с костюмами и значками советскими. То есть Дима своим выбором предопределил ход событий.
А сама песня как возникла?
Мы сидели в квартире Ромы [Бестселлера] на Вербицкого, 21 [в Киеве]. Причем он снимал ее с рэпером Лионом – помогал ему делать материал. И мы, конечно, очень сильно мешали ему спать. В тот момент, когда мы начали писать «Стыцамэна», во мне назрел этот органный бас – после Nightcrawlers, которых я слушал еще в детстве, в школе. Я всегда пытался что-то такое внести в свою музыку – но все как-то не получалось. А с Ромой и Пахой [Pahatam, диджеем и музыкантом, который много записывался и выступал с Дорном] – получилось. Причем Рома в какой-то момент, когда мы собирали песню, говорит: «Так, ребята, я пойду посплю пока – давайте вы сами пособираете». Он вообще как-то поровнее дышал к «Стыцамэну», чем мы с Пахой.
То есть я шел вот от этого басового звука, дальше Рома нам помог накидать биточек, мы расставили с Пахой по форме – и потом Рома с утра доделал всякие финтифлюшечки. Но на тот момент песня существовала на тарабарском языке. И существовала она так, пока мы не поехали в Севастополь на один из наших первых открытых концертов в Украине – в клуб «Цеппелин». Причем люди туда пришли, конечно, скорее просто в клуб потусоваться, чем на мой концерт, человек сто. Это было, конечно, смешно. «Стыцамэн» тогда не зашел – как и вся программа.
Но текст пришлось все-таки сочинить.
Да – чтобы программа была подлиннее. Прямо перед саундчеком. Я думаю: «Ладно, заморачиваться не буду – буду писать то, что лезет в голову». И когда появилась вот эта фраза «Не надо стесняться» – я от нее оттолкнулся и сделал остальное.
То есть песня не то чтобы на основе реальных событий.
Ну как сказать – все равно она как-то же зрела во мне; я знаю, откуда это все пошло. Когда я в школе учился, я диджеил в одном месте – на танц-площадке. Это город Славутич, начало 2000-х. Мы делили три часа на двоих с другим диджеем – он был постарше, вернулся из армии, называл себя диджей White. И он играл более классную музыку, чем я, – более современную, модную: тех же Nightcrawlers, какой-то гаражик. Такое что-то модненькое, непонятное всем остальным. За что я ему дико благодарен, кстати, потому что он в итоге меня всем этим вдохновил и воспитал. Я каждый раз слушал полтора часа его сет – он играл крутую музыку, классно сводил, но никто не танцевал: все сидели по углам. А потом становился я и играл дичайшую попсу: Верку Сердючку, Ирину Билык, Snap! Onyx, Мистера Кредо, Юлю Савичеву. И все аж бегом залетали на танцпол! Сразу собирался народ – вау, дискач! И вот, наверное, воспоминание об этой ситуации вылилось в текст «Стыцамэна».
А вы играли такую музыку, потому что нравилось – или потому что хотелось, чтобы люди танцевали?
Второе. Мне нужно было раскачивать зал. Я шел у них на поводу, они мной управляли.
Интересно, что сейчас-то у вас другая стратегия.
Прикинь, да? То есть я прошел школу этого диджея – и начал делать все так, как он делал раньше.
Давайте к «Стыцамэну» вернемся. Ну, про «Не надо стесняться» – это понятно. А вот строчка «Жарю ультрамальвин» – это вообще что?
Мы играли всегда в игры разные. Знаете «Шапку»? Где слова объясняют? Я всегда писал какие-то слова, которые сочинял. Допустим, «киносемки». Понял? Не киносъемки, а киносемки. Вместо ночного патруля – какой-нибудь ночной патрон. В общем, что-то несовместимое, но при этом работающее. И решил применить этот принцип здесь. Ультрамарин же был у Носкова [в песне «Паранойя»], еще где-то – ну то есть модненькое слово, надо было его переделать как-то. И я придумал ультрамальвин, получая максимальное удовольствие от этого процесса ребячества.
Мне кажется, песня так сработала во многом благодаря вот этому начальному сэмплу – «ы-ы». Он откуда взялся?
Мы пытались придумать какую-то партию вокальную – и она мне не нравилась. Я говорю: «Давайте что-то с ней сделаем? Может быть, сделаем ее повыше и превратим в инструмент?» И Рома такой – хопа-хопа, поднял тональность, порезал. Получилось прикольно – и в итоге из той партии получилась отдельная инструментальная дорожка вот с этим сэмплом.
Карьерно вы вообще в каком состоянии находились, когда весь этот творческий процесс происходил?
«Пара нормальных» кончилась. Я аккумулировал силы, чтобы всем все доказать, с кем я не стал сотрудничать. Я же с разными людьми встречался, было много вариантов – Дима Климашенко, Mama Music, Потап… С кем-то мы даже доходили до стадии чтения контрактов. А параллельно у меня были друзья, которые говорили: «Чувак, а чего ты куда-то лезешь? У тебя есть опыт большой, у тебя есть связи. Музыкальных редакторов знаешь. Попробуй сам сначала. На хрен тебе куда-то идти? Ты ж нормально все делаешь. Мы в тебя верим – если что, как-то поможем тебе. Зачем тебе опять в кабалу лезть?».
Я думал – ну да. Но все равно успел три месяца поработать с [Юрием] Бардашем. Причем мы ничего не подписывали – просто пожали друг другу руки и начали работать. Но когда он полез в аранжировку «Тем более», я понял, что все-таки нет. Просто не был готов к тому, чтобы продюсер лез в музыку. Так что мы стопнулись, даже немного повздорили – но быстро начали опять офигенно общаться и до сих пор общаемся. Он мне даже потом отдал песню, которую у меня купил. Сказал: «Чувак, никто кроме тебя ее спеть не сможет, забирай». Это была «Целовать другого».