Александр Горбачев – Не надо стесняться. История постсоветской поп-музыки в 169 песнях. 1991–2021 (страница 122)
Любой проект – это живой организм. Песни, коммуникация со слушателем – это целый пласт работы, в котором рождаются, живут и умирают миллионы идей. Когда группа начинает пробуксовывать – начинает замечать, что сказали уже все, или [музыканты] переходят определенный возрастной этап, или когда песни, которые пелись десять лет назад, не настолько актуальны по отношению к ним теперешним… С Потапом и Настей мы выиграли миллион российских премий, грузинских, прибалтийских, в течение десяти лет занимали главные места в хит-парадах, доминировали на сцене. На одиннадцатый год, когда нам надоело петь эти песни, мы сказали друг другу, что если хотим развиваться как музыканты, то должны сказать спасибо этим годам и пойти дальше.
Мы с Настей не выступаем больше – и непонятно, когда будем выступать. На данный момент Настя номер один в хит-параде в Турции [как сольный исполнитель] с песней «Elefante». Я автор этой песни на испанском и английском языках. Настя прорвалась в хит-парады Мексики, Румынии, Испании, Израиля, она наконец-то вышла за пределы нашего постсоветского маркета – «пришла и оторвала голову им». Мы пишем с авторами в Майами, записываемся в Лос-Анджелесе, в Европе сводим со шведами, работаем в мировом разрезе, причем во все стороны: и в сторону России, и в сторону других стран. Как можно [после этого] вернуться просто к пению веселых песен? Может, мы когда-нибудь соберемся по приколу опять, как этот проект и начинался, – как-нибудь будет настроение сесть и вальнуть десяток песен для народа. Так, чисто посмотреть, актуально ли будет это; нужна ли будет такая простая, интересная штука, как закладывание простых ответов на очень сложные вопросы. Например, в песне «Не пара» была хорошая фраза: «Жизнь такая штука, может всякое случиться, / Но не измеряй любовь в условных единицах». Это была песня о социальном неравенстве. Тогда песни были о чем-то – сейчас песни просто шу-шу, очень сильно поменялись. И если такая классическая формула еще будет актуальна в музыке лет через пять, может быть, мы как-нибудь под бокальчик вина напишем альбомчик.
[Музыку] надо усложнять, она должна развиваться. 70 лет «совка» творили ужасные направления и стили, которые никак не усложняют музыку. Пусть молодежь поганой метлой сметает все это затхлое, старое, ужасное. Я возвращаюсь к себе 2011 года и радуюсь тому, что появился пласт молодых, которые задают тон – это о музыке, а не о бабле и бухле. Можно быть официантом от музыки и подавать блюдо, которое всегда нравится людям, а можно – саму музыку развивать. Официантство будет всегда – но я переворачиваю вообще стили. Я антиматерия, которая становится мейнстримом.
В России мало молодых, потому что старые не дают им проходу. Уже пора бы сняться им с ручничка да пропустить пару – да пусть они хотя бы наделали своих учеников. Ну мог бы Фадеев кого-то слепить помоложе? Мог бы Лепс тоже… Ну, хорошие ребята делают Little Big – но не с музыкальной, а с энтертэйментовской стороны. По музыке еще им надо поработать. Со стороны звука очень много ребят из Украины, которые мне нравятся, – те, которые работают с Монатиком… Да очень много, всех не упомнишь. Мне нравится системный подход. Мне нравятся [лейблы] Black Star, Gazgolder – есть возможность молодым артистам, музыкантам, битмейкерам, продюсерам как-то реализовываться. Чем больше будет газгольдеров и блэкстаров, тем больше будет счастья на Земле.
Украина диктует всегда, потому что в ней звонче монета. Тут все быстрее рождается, умирает, влюбляется, забывает. Мы ближе к Европе, к Америке – у нас все думают над музыкой, а не над тем, как бы удержать свою золотую рамку. Здесь сто ножей тебе в спину летят, сто молодых у тебя за спиной стоят. У нас как-то пишется веселее – в Украине можно сидеть в кафе и написать песню. Я в Москве не написал ни одной песни. Нет, написал одну – «От сосны мне оторви иголочку». Там как-то не пишется мне – а тут пишется. Здесь как-то подобрее народ, помузыкальнее атмосферка. У нас другая система жизни: для того чтобы быть звездой в России, нужно быть на вершине пирамиды. А у нас вообще нет пирамиды, у нас поле, круг, который положили на пол. Он крутится, как пластинка, – вот это Украина. А Россия – это все-таки пирамида Хеопса: хочешь быть там-то – надо быть знакомым с тем-то, тебя должны аккредитовать, ля-ля-ля. [Олег] Газманов мне когда-то сказал: «Вот за это тебя, Потап, и украинцев не любят, что вы над всем смеетесь». А я говорю: «Вот поэтому мы – украинцы, что надо всем смеемся – и даже над своей популярностью». Вот и все.
С развитием YouTube песни снова начали становиться хитами из-за клипов – правда, происходило это иначе, чем с телевизором. История «Нежности» – хороший пример: обладатель бархатного голоса Ярослав Малый, лидер радиоформатной рок-группы «Токио», написал для своего второго проекта до приторного романтический речитатив «под пианинку» и придумал клип, в котором через нарочито любительскую съемку рассказана история любви (выражается это в том, что сам Малый и актриса Равшана Куркова выразительно смотрят в камеру). Вряд ли кто-то смог бы просчитать успех такого проекта – тем не менее в 2011 году «Нежность» была везде. Дальнейшая траектория карьеры Малого не менее удивительна: сначала он начал на деньги Сбербанка развивать молодую рок-музыку в России и проводить по всей стране странные фестивали Red Rocks, а в 2015 году уехал на историческую родину в Украину в знак протеста против войны на Донбассе и под своим иудейским именем Моше Пинхас начал исполнять песни про Бога и духовность.
Ярослав Малый
лидер группы, автор песни
Для группы «Токио» все, в принципе, началось с радио «Максимум» – наша песня попала в ротацию, и нас позвали поучаствовать в «Максидроме» как «открытие года». А когда мы собрались этим составом, никто играть-то не умел! Мы придумывали очень много разных историй для того, чтобы они не могли приехать к нам на репетиционную базу, потому что реально мы учились играть (смеется). То мы будто сами попасть на базу не можем, то нас затопило. В итоге первый наш концерт на «Максидроме» и состоялся – и для нас было очень неожиданно, что вдруг стадион начал петь наши песни. Песни тех ребят, которые сидели в подвале и делали музыку – и вдруг вышли на «Максидром». Понятно, что это не только твой стадион, но и стадион других групп, которые принимают участие в фестивале. Но когда ты играешь, этот стадион принадлежит тебе! У меня комок встал в горле, и я, честно, не очень понимал, что же дальше. И с того момента я начал думать о том, что если все-таки мы говорим с людьми и они нас слушают, то в этом разговоре должен быть какой-то смысл.
В какой-то момент группа «Токио» вдруг стала как огромный локомотив: мы начали летать по всяким церемониям, получать какие-то награды. И однажды мы сидим на очередной премии, уже не помню на какой, ждем очередную награду. Называют номинацию, и мы уже встали даже – а назвали другую группу. Было очень смешно! И тогда я понял, что на самом деле мы-то не за этим пришли в музыку. И мы вообще приостановили нашу работу как «Токио». Я решил взять какой-то абсолютно другой проект, в котором не было бы этих больших бюджетов, клипов, премий. Который был бы просто от души, над которым не нависала бы ответственность. Просто абсолютный шаг в никуда – мне было интересно, что из этого получится. Собственно говоря, первый сингл «Нежность» показал, что это было правильное движение.
Мне не кажется, что «Мачете» – это поп-проект; думаю, что группа «Токио» как раз в большей степени поп. В «Мачете» нет никаких шифров. Ты просто говоришь, как ты думаешь, как живешь, во что веришь. Чистый месседж, ничего больше другого. Мы не запаривались над звуком: я помню, что как раз песню «Нежность» я записал у Сергея Большакова на студии; сам сыграл на барабанах – в принципе, все записал у него сам. Причем я пришел к нему и говорю: «Серега, послушай песню, которая поможет огромному количеству людей и спасет этот мир». Он смотрит на меня и говорит: «Слушай, давай завтра» (смеется).
Бывает, ты пишешь что-то, и у тебя получается сделать вещь, в которой как бы нет тебя, в которой есть просто чистый поток энергии. Эта песня – такая. Чистый разговор, благодарность человеку, которого ты любишь. Было ощущение, что эта песня обо всех, потому что каждый человек хочет быть счастливым и каждый проходил все эти ситуации. Это самые дорогие, самые драгоценные вещи, которые есть в жизни каждого, – вот поэтому эта песня так и зашла всем.
Знаю, что немаловажную роль в успехе песни сыграл клип. Я очень долго искал, с кем бы я мог сняться в этом ролике, несколько месяцев. В конце концов понял, что это должна быть Равшана, и пригласил Шмеля [режиссера Игоря Шмелева] оператором – а он приехал и снял все на фотоаппарат (смеется). Когда я объяснял ребятам, что же я хочу снять, они не очень понимали. Я говорил, что, ну, нет никакого сценария – а для Равшаны это было сложно, потому что она все-таки актриса и привыкла понимать, что же она здесь делает. А идея заключалась в том, что есть просто два человека, которым друг с другом очень хорошо. Они вместе – и это взгляд со стороны на то, что происходит. Там бюджет, по-моему, был 3000 долларов всего – с гонораром Равшаны и с перелетами в Крым. Мы там несколько правил себе придумали. Например, «правило 20 секунд»: в тот момент, когда Шмель хочет выключить камеру, он держит еще 20 секунд. Потому что когда он выключал камеру, получались самые классные моменты. И смонтировали мы клип буквально за ночь.