Александр Гоноровский – Цербер. Найди убийцу, пусть душа твоя успокоится (страница 31)
– Какой же вопрос отражает суть легенды? – спросил Бошняк.
– Почему этот никому не нужный жид вдруг получил бессмертие без креста, без стигмат и раньше Бога?
Аарон Швейцер одновременно закончил списки, отложил перья, придвинул Бошняку два плотно исписанных листа:
– Интересно, почему в стихотворении нет адреса? Названия петербуржских улиц весьма поэтичны. Вот вам ещё один вопрос.
Судя по спискам, львов в Петербурге было меньше, чем публичных домов.
– С вас пять целковых, – сказал Швейцер.
Весь день Бошняк бродил по городу. Ноги всё хуже слушались его. Трость была тяжела и только мешала. К вечеру он настолько ослаб, что задремал на скамейке в каком-то парке. Мальчишка попытался вытащить у него пистолет, что был спрятан на поясе под лёгким летним сюртуком, но получил тростью по лбу и убежал.
Бошняк достал списки Швейцера и карандаш. Некоторые адреса были вычеркнуты, другие подведены.
Палец зажал строчку: «Заведение коллежской регистраторши Майоровой, Сенной переулок 27, въ подвале». Бошняк вымарал запись. Других адресов рядом не было. Пора домой. Но извозчиков рядом не оказалось.
Бошняк пошёл дворами. Со времени покушения он старался не посещать трущоб. Сырые складки стен всё теснее обступали его. Деревянные дома становились старше, мешались с каменными. Время здесь старалось течь вместе с нечистотами – медленно и нехотя. Свет исчезал.
На здешних домах не было жестяных табличек с названием улиц.
На втором этаже скрипнуло окно. Послышалось пьяное сопение. В окне появилось заросшее бакенбардами лицо. Оно плюнуло на улицу тяжёлой, потянувшейся с губы слюной.
– Милостивый государь! – позвал Бошняк.
Бакенбарды выпучили глаза.
– Укажите, в каком направлении… – Бошняк задумался, чтобы назвать ориентир. – Зимний дворец?
– Зимний чего? – пьяно переспросили бакенбарды. – Ты куда припёрся-то, барин?
Бакенбарды захохотали. Сзади их оплели тонкие, словно ремни, женские руки и утянули в глубину комнаты.
Петербург расползался по земле, как чернильное пятно. Над неровными крышами мигнули звёзды. В небе горели две Северные звезды. Бошняк никак не мог понять, какая из них настоящая. Сказывалась усталость.
– Барин, – услышал он тонкий ласковый голос.
Возникшее в темноте существо напоминало ребёнка. Росту в нём было не более двух локтей.
– Барин, – голос стал жалостлив. – Найди денежку.
– И где же её искать? – спросил Бошняк.
В пятно света со скрипом въехало грустное, в клочках щетины, лицо.
Существо с трудом двигалось на тележке, привязав к ней верёвкой палочки бесполезных ног. В руках оно держало ветки, которыми отталкивалось от земли. На одной ещё зеленели листья.
– А в кармашке, – отозвалось существо.
Бошняк долго шарил пальцами в кармане.
– Тебя как звать? – спросил.
– Имени не имею, а кличут михрюткой. Из-за незначительности положения моего.
Бошняк нашёл монету, протянул михрютке.
Михрютка подался вперёд. В темноте блеснуло.
Бошняк еле успел убрать руку от скользнувшего мимо лезвия.
Человечек на тележке проворно оттолкнулся и поехал на Бошняка, но тот сделал шаг в сторону, и убогий опять промазал.
– Ах ты ж божечки, божечки, – залепетал михрютка.
Правую опорку из-за ножика он потерял, а от левой, пусть даже и с листьями, было мало толку.
– Что ж с ножом-то? – Бошняку стало вдруг смешно.
– Ты маленькую денежку нашёл. Жадный ты. А тому, кто от судьбы пострадал, все должны.
– Судьбу твою, часом, не Аарон Швейцер зовут?
Глаза михрютки блеснули.
– Не изволю знать, – михрютка принялся разворачивать тележку. – Да и кто ж свою судьбу жидовским именем называть станет?
Дорога шла под уклон. Михрютка наконец поставил тележку так, что стоило ему перестать упираться в землю палкой, как тележка сама бы покатила на Бошняка.
– Тут и без жидов чертей навалом, – сказал он.
Бошняк поднял к лицу золотую монету. Михрютка замолчал.
– Скажи, есть ли поблизости дом с девками? – сказал Бошняк. – И монета твоя.
– Только про Зимний дворец спрашивал, а теперь про девок.
– Давно за мной шёл?
– Не шёл, а ехал.
Бошняк опустил монету.
– Через два дома вон, если к каналу идтить, – Михрютка указал ножом за спину Бошняка.
Пользуясь тем, что Бошняк обернулся, михрютка как следует оттолкнулся от земли и тележка его понеслась под уклон.
Бошняк отступил. Михрютка взмахнул ножом и снова пролетел мимо.
Его несло по камням вниз – туда, где виднелась тусклая лента канала.
– Монетку-то кида-а-а-ай! – закричал михрютка.
От крика его зашевелились дома.
Заведение мадам Сидориной было огорожено коваными прутьями. Не было слышно музыки, пьяных криков, топота, смеха. Толстые стены прятали их от соглядатаев. В окнах дрожали огоньки, будто из комнаты в комнату лениво перелетали крохотные светлячки. Казалось, что дом видит сны.
Под ногами хрустел речной песок. Улица становилась шире. На противоположной стороне стоял ещё один каменный дом. Казалось, он был построен с надеждой, что когда-то и здесь будут жить иные люди. Над окнами первого этажа из стены глядели львы. Может быть, днём в этих барельефах и можно было увидеть какую-то угрюмость, но при свете двух Северных звёзд их лица были растерянны.
Бошняк с трудом отстегнул и заткнул за пояс пистолет и вспомнил, что забыл зарядить его. Вломиться с пистолетом наперевес и со всей крепостью полномочий в публичный дом – что может быть нелепее? Впрочем, это было бы естественным продолжением всего, что случилось с ним в последнее время.
Бошняк прошёл сквозь старые разрушенные ворота и оказался перед толстой дубовой дверью; за ней еле дребезжали гитарные аккорды. Хриплый женский голос тянул:
Бошняк толкнул дверь и вошёл. Навстречу ему из полутьмы, словно отражение, выплыла мадам Сидорина. Распущенные седые пряди делали её похожей на ведьму. Под мышкой мадам Сидорина несла счёты.
– Здравствуй, сокол, – щёлкнула деревянными кругляками. – Радости ищешь?
И разглядев Бошняка, добавила.
– Да ты красавчик.