Александр Гоноровский – Цербер. Найди убийцу, пусть душа твоя успокоится (страница 12)
К подъезду, еле уместившись во дворе полицейского участка, лихо подкатила запряжённая тройкой карета. Командир, солдат с оттопыренными ушами и метлой, взвод с интересом наблюдали за экипажем. Дверь кареты распахнулась. Выглянула Каролина, обратилась в пустоту:
– Любезный, кто здесь частным приставом?
Из подъезда уже летел частный пристав Охолопков, на ходу силясь застегнуть верхнюю пуговицу мундира:
– Частный пристав Охолопков… Денис… Николаевич.
Охолопков вытер руку о штаны, подал Каролине. Она не торопясь спустилась.
– В Москве-то мы завсегда так делали, – сказал первый ищейка. – Вешали на кого сподручней… Мужик вона какой крупный. Ему эти безобразия очень даже к лицу.
– Здесь тебе не Москва, – строго сказал Лавр Петрович. – Мне за ваши художества там отвечать!
Он многозначительно ткнул пальцем в засиженный мухами потолок и вздохнул:
– Дело с вывертом.
Лавр Петрович бережно выдвинул верхний ящик стола. Там оказалась полная до краёв стопка водки и кусок копчёного леща. Лавр Петрович взял стопку:
– Не зря их порешили всех.
Он поднёс стопку к губам, и в эту минуту послышался голос Охолопкова за дверью:
– Извольте-с… Извольте-с…
Дверь распахнулась.
– Лавр Петрович Переходов, из Москвы-с, – торопился Охолопков. – Лично этими убивствами занимается.
В кабинет вошла Каролина. Вслед просунулась гладкая голова Охолопкова:
– Лавр Петрович…
Глаза Охлопкова остановились на бесчувственном мужике.
– К вам гостья-с…
Лавр Петрович поставил стопку на место, задвинул ящик. Каролина протянула Охолопкову раскрытую ладонь с тёмным следом на лайковой перчатке:
– Пошлите человека, господин частный пристав, ручки дверные протереть.
Охолопкова не стало в кабинете. Каролина приподняла юбки, перешагнула через лежащего мужика, села на стул.
– Сударыня… – начал Лавр Петрович.
Каролина подняла руку:
– Я знаю, на кого будет совершено следующее покушение, – сказала она.
– Сударыня, вы о последних деяниях звериных? – учтиво осведомился Лавр Петрович. – Но позвольте-с, произошло всего три убийства, и делать какие-либо выводы преждевременно…
– Убийства связаны с декабрьским заговором, – прервала Каролина. – Убивец намерен покарать всех, кто заговорщиков следствию выдал. Стоило только капитану Нелетову дать показания, как этой же ночью его и убили. Подполковник Черемисов давал показания днём, а вечером в кровать лечь не успел. Полковник Свиридов после допроса до утра не дожил. Из этого следует, что убивец ваш не только в Петропавловской крепости обитает, но чуть ли не в допросной комнате за столом сидит.
Лавр Петрович с восхищением посмотрел на своих ищеек. Учитесь мол, выкидыши.
– Кто же в таком случае следующий? – спросил он.
– Думаю, в списке убийцы осталось не так уж много фамилий: полковник Дидерих, коллежский советник Бошняк и граф Витт. Двое в силу своего положения в состоянии себя защитить, в то время как… Александр Карлович Бошняк заключен в Петропавловскую крепость…
Каролина говорила, глядя в переносицу Лавра Петровича. Она знала, что мужчины не любят такой взгляд. Но сейчас он был необходим, чтобы полностью владеть разговором.
– Господина Бошняка обвиняют в заговоре, но на днях его отпустят. И убийца одним из первых об этом узнает.
– Что же такого Александр Карлович натворил? – спросил Лавр Петрович.
– А вот об этом вам знать не следует, – ответила Каролина.
Лавр Петрович в размышлении почмокал губами.
– Сударыня, дозвольте спросить, откуда у вас все эти сведения? – он изо всех сил пытался не попасть под очарование столь приятной ему особы.
– Женщина, живущая с лицом государственным, против воли своей оказывается посвящена в самые неожиданные тайны, – ответила Каролина.
– И всё-таки согласитесь, что покамест это лишь предположения…
Каролина поднялась:
– Как только Бошняка освободят, вслед за ним пойдёт убийца и вы сможете схватить его, – чеканя каждое слово, произнесла она. – Положение ваше упрочится беспримерно. Полицмейстер Санкт-Петербурга. Что вам ещё нужно?
Лавр Петрович задумчиво ковырнул в носу.
Мужик на полу пришёл в себя, лежал тихо, старался не дышать.
В доме Вяхиревых царила суета. Аглая Андреевна собиралась на маскарад.
Она была девушкой больше милой, чем красивой. Деятельные руки, крупный подбородок придавали Аглае Андреевне несвойственную её характеру решимость. Она ходила из комнаты в комнату с костюмом Домино. За ней неотступно следовал мужчина лет пятидесяти в халате и с газетой. Это был Андрей Поликарпович, её отец. За ним как тень маячил старый лакей Митрофан. В военную кампанию 1812 года он был верным денщиком Андрея Поликарповича. Французская пуля оторвала ему язык, что сильно облегчило жизнь всем домочадцам.
– Я за Илюшенькой и в Сибирь, и на каторгу… – говорила Аглая Андреевна. – Ой, мамочки… И на эшафот!
– А на маскарад-то зачем? – спросил Андрей Поликарпович.
– Там государь будет!
– Побойтесь Бога, доченька! – возразил отец. – А ежели не будет?
– Будет! Мне графиня Желторотова сказали. Я ему прошение подам! Он Илюшеньку помилует!
Андрей Поликарпович с досады плеснул газетой:
– Где это слыхано, чтоб на маскараде прошения государю подавать? Он осерчает только! И всё ещё хуже пойдёт… Илюшенька! – передразнил он. – А набезобразил, как Стенька Разин какой.
Аглая Андреевна в сердцах топнула ножкой:
– Вы сами в нём души не чаяли!
– Я дурак старый!!! – сорвался на фальцет Андрей Поликарпович. – А он зелен без меры! Была бы жива ваша маменька… Она бы… Она бы, видит Бог!..
Аглая Андреевна проскользнула мимо отца.
– Вы собирайтесь, папенька! – бросила она. – Мне с государем без вас разговаривать несподручно!
С улицы раздался звон. Андрей Поликарпович растерянно поглядел в окно. На заднем дворе сенная девка выбивала палкой костюм шута. От каждого удара на землю осыпалась пыль и бубенцы.
Андрей Поликарпович со страданием посмотрел на дочь:
– Это что же, я, отставной полковник, буду государю прошение скоморохом подавать?! Может, мне ещё вприсядку перед ним запустить?!
– Другого наряда у нас нет! – отрезала Аглая Андреевна.
Андрей Поликарпович открыл было рот, но Митрофан строго принял его под локоть и увёл умываться.
Бошняк сидел за тюремным столом. Перед ним стояли тарелка с выломанным краем, чернильница на дощечке. Аккуратно сложенный сюртук лежал на нарах. Скрипело перо. Язык сальной свечки подрагивал от сквозняка. Бошняк почесал покрытую щетиной щёку, задумался.
«Ma chère Caroline. Je suis encore en vie, en bonne santé et j’attends de vous donner cette lettre…»[20]
Что писать дальше, он не знал. Можно было рассказать про допрос. Но письмо о допросе вряд ли бы пропустил плац-майор. Или про синицу, которая, требуя подачки, каждое утро стучала клювом в окно.
Он так и не ответил на ту единственную записку, что получил от неё. Да и она больше не писала ему.