Александр Гончаров – Правило четырëх часов (страница 11)

Цена была высока. Но товар был бесценен. И он, Артем, только что получил свой первый урок. Правда заключалась в том, что за все в этом мире нужно платить. И за рай, даже если этот рай находится в твоей собственной голове, платить приходится адом. Но он был готов к этому. Потому что один глоток рая стоил целой вечности в аду обычной жизни.

Следующее утро пришло к Артему не как рассвет, а как медленное, мучительное всплытие со дна глубокого и илистого океана. Он не проснулся – он вернулся к сознанию, ощущая каждую частицу своего тела как отдельный очаг боли и тяжести. Голова была чугунной болванкой, намертво приваренной к подушке. Веки отказывались открываться, слипшись, как будто их склеило засохшее страдание. Когда ему все же удалось заставить их подняться, свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, ударил в зрачки острой иглой, заставив его снова зажмуриться от боли.

Он лежал неподвижно, пытаясь оценить ущерб. Физически он чувствовал себя так, будто его переехал каток. Мышцы, особенно шеи и плеч, были зажаты в тиски статического напряжения. Сухость во рту была такой, словно он неделю провел в пустыне. Но хуже всего было ментальное состояние. Мозг, вчерашний сверхпроводник, сегодня был похож на старую, засоренную трубу. Мысли текли медленно, вязко, с трудом преодолевая внутреннее сопротивление. Попытка вспомнить вчерашний триумф, тот самый момент ясности, вызывала лишь смутный, далекий отголосок, тонущий в трясине текущего страдания.

Он понимал, что это – последствия. Цена. Но рациональное понимание мало помогало против физиологической реальности. С огромным трудом он поднялся с кровати и поплелся в ванную. Его отражение в зеркале было шокирующим. Лицо осунулось, под глазами залегла густая, фиолетовая тень, словно его избили. Кожа имела нездоровый, землистый оттенок. Но самое пугающее – это были глаза. В них не было ни вчерашней божественной ясности, ни даже его обычной, натянутой собранности. В них была пустота. Та самая, что осталась после отката. Глухая, безжизненная пустота выгоревшего поля.

Он механически выполнил утренние ритуалы – душ, бритье, одевание. Но сегодня это были не ритуалы обретения контроля, а просто набор автоматических действий, лишенных всякого смысла. Еда – пресная овсянка – казалась ему ватой, и он с трудом заставлял себя глотать. Кофе, обычно бодрящий эликсир, сегодня не давал ничего, кроме учащенного сердцебиения и усилившейся тревоги.

Ему нужно было выйти из дома. Сидеть в этой гробовой тишине квартиры, наедине с собственным истощением, было невыносимо. Кроме того, его ждала Лика.

Лика. Его подруга. Единственный человек, с которым он поддерживал хоть какую-то видимость близких отношений, хотя в последние годы и эти отношения свелись к редким, тщательно спланированным встречам. Она была его антиподом – спонтанной, эмоциональной, живой. Она работала реставратором старых книг, и ее мир состоял из запаха пыли, кожи и клея, из неторопливой, кропотливой работы, полной сюрпризов и открытий. Раньше ее «неупорядоченность» раздражала его. Сейчас, в состоянии полной опустошенности, мысль о ней вызывала странное, щемящее чувство. Возможно, потому что она была единственным напоминанием о том, что где-то существует жизнь вне его системы, жизнь, в которой есть место хаосу, и в этом нет ничего страшного.

Они договорились встретиться в маленьком, уютном кафе недалеко от ее мастерской. Артем пришел раньше, занял столик в углу и заказал воду. Он сидел, уставившись в стакан, пытаясь собрать себя в кучу, придать своему лицу хоть какое-то осмысленное выражение, отличное от маски истощения.

Она вошла, как всегда, с легким ветерком, нарушая спокойную атмосферу кафе. В рыжих волосах запутались солнечные лучи, а в руках она держала старую, потрепанную книгу в кожаном переплете, явно свою новую работу. Увидев его, она улыбнулась своей широкой, открытой улыбкой, но уже через секунду ее выражение сменилось на озабоченное. Она подошла к столу, но не садилась, а внимательно, почти по-матерински, разглядывала его.

– Артем? – произнесла она, и в ее голосе прозвучала тревога. – С тобой все в порядке? Ты выглядишь… ужасно.

Он попытался улыбнуться, отшутиться, сказать что-то про тяжелую неделю и недосып. Но слова вышли плоскими, безжизненными. Он видел, что она не верит.

Она села напротив, отложив книгу, и не сводила с него глаз. Ее взгляд, обычно теплый и насмешливый, сейчас был серьезным, изучающим. Он бурил его, пытаясь докопаться до сути.

– Я серьезно, Тем, – сказала она, опуская голос. – На тебе лица нет. Что случилось? Тот провал с презентацией? Я слышала, ты уволился.

Он кивнул, ухватившись за это объяснение как за спасательный круг. Да, провал. Увольнение. Стресс. Удобная, правдоподобная ложь.

– Да, – его голос прозвучал хрипло. – Было тяжело. Но я справлюсь. Уже ищу новые варианты.

Она покачала головой, ее взгляд не отпускал его.

– Дело не только в этом, – сказала она тихо. – Ты… ты какой-то не такой. Словно тебя… выключили.

Это слово – «выключили» – прозвучало для него как удар хлыста. Оно было слишком точным, слишком близким к истине.

– Просто устал, Лика, – пробормотал он, отводя взгляд. – Очень устал.

Она помолчала, продолжая смотреть на него. Потом ее взгляд задержался на его глазах. И вдруг ее лицо исказилось от неподдельного, почти инстинктивного страха.

– Боже мой, Артем… – прошептала она, отодвигаясь от стола на сантиметр. – Твои глаза…

Он встрепенулся. – Что с ними?

– Они… стеклянные, – выдохнула она. – Словно ты смотришь на меня, но не видишь. Как будто ты не здесь. Как у… куклы. Или у того парня из того странного фильма про зомби. В них нет ничего. Ни усталости, ни злости, ни грусти. Просто… ничего.

Она говорила с растущим ужасом, и ее страх был заразительным. Ледяная струйка пробежала по его позвоночнику. Он знал, что чувствует пустоту внутри. Но он не думал, что ее можно увидеть извне. Что она настолько очевидна.

– Перестань, – резко сказал он, и в его голосе впервые зазвучали нотки раздражения. – Я сказал, я устал. Не надо строить из меня монстра.

– Я не строю! – воскликнула она, и в ее глазах блеснули слезы. – Я тебя знаю, Артем! Пусть ты всегда был закрытым, пусть ты строил из себя робота, но за этой стеной всегда что-то было! Живое! А сейчас… Сейчас там пусто. Я смотрю на тебя и вижу… никого.

Ее слова ранили его глубже, чем он мог предположить. Они были правдой. Ужасной, неприкрытой правдой. Система не просто дала ему контроль и забрала силы. Она выскоблила его изнутри, оставив после сеанса лишь пустую оболочку. И эта пустота была настолько явной, что ее мог разглядеть даже посторонний человек. Особенно тот, кто его знал.

Он видел, как она смотрит на него, и в ее взгляде уже не было прежней нежности или досады. Был страх. И жалость. А потом, что было для него самым болезненным, – отстраненность. Она отдалилась от него. Физически все еще сидела за столом, но ментально уже ушла, отшатнулась от того, во что он превратился.

Именно в этот момент, глядя в ее испуганные, полные слез глаза, он с абсолютной, леденящей душу ясностью осознал настоящую цену «Правила Четырех Часов». Оно забирало не только энергию. Оно забирало его человечность. Его способность быть увиденным и понятым другим человеком. Оно делало его чудовищем в глазах тех, кто его любил.

Они допили кофе в тягостном, неловком молчании. Разговор не клеился. Лика ушла раньше, сославшись на срочную работу, но он видел – она просто не могла больше находиться рядом с ним. С его «стеклянными» глазами.

Он остался сидеть за столиком один, глядя в свое отражение в темном экране выключенного телефона. Он видел то же самое, что видела Лика. Пустоту. Отсутствие. Он был похож на идеально сделанную куклу, манекен, изображающий Артема Соколова.

И тогда, сквозь толщу истощения и отчаяния, к нему пробился новый, острый, пронзительный сигнал. Голод. Не физический. Ментальный. Душевный. Жажда снова почувствовать ту ясность, то могущество, тот контроль. Жажда снова стать «лучшей версией себя», даже если эта версия была бездушным механизмом. Потому что быть механизмом, который может все, было несоизмеримо лучше, чем быть человеком, который представляет собой лишь дрожащую, пустую, жалкую оболочку, пугающую своих близких.

Страх Лики, ее отторжение, ее слова о «стеклянных глазах» – все это не оттолкнуло его от системы. Наоборот. Это заставило его понять, что обратного пути нет. Он не может вернуться к тому, что было. Потому что «то, что было», теперь видело его монстром. Единственный путь – вперед. Глубже. Снова принять «Правило». Снова ощутить власть. И пусть он станет монстром в глазах всего мира. Зато в своих собственных глазах он снова станет богом.

Он посмотрел на часы. До следующего возможного сеанса оставалось еще 12 часов. 12 часов мучительного ожидания. 12 часов в этом теле слабости и в этом мире, который больше не хотел его принимать.

Он заплатил за кофе и вышел на улицу. Солнечный свет снова ударил ему в глаза, но на этот раз он не зажмурился. Он просто принял это как данность. Как часть того мира, над которым он однажды снова получит власть. Его «стеклянные» глаза смотрели прямо перед собой, не видя ничего, кроме отсчета времени до следующей дозы. Тяга родилась. И она была сильнее страха, сильнее стыда, сильнее самой человечности.