Александр Голиков – Самородок (страница 30)
— Земляне? — встрепенулся Нон.
— Неясно… Сигнал прерывистый, слабый, идёт вообще откуда-то из запределья и дешифровке не поддаётся.
— Сейчас буду. Продолжайте отслеживать.
Вот нечто подобного он и ожидал. Только причём тут
А в командном деловая суматоха: нижние чины сама собранность и деловитость, верхние операторы непроницаемы и сосредоточенны, а ближайшие помощники — сама услужливость и подобострастность.
Саал расположился в своём ком-кресле и бросил короткий выразительный взгляд на панорамный экран. Как и следовало, ничего там не изменилось; та же бриллиантовая россыпь созвездий, равнодушных ко всему живому, и вечный покой. Всё, как обычно… Идиллия, Сущий забери его и его душу!.. Потом перевёл взгляд ни нижний левый сегмент экрана — ва-гуал в своей камере продолжал как ни в чём не бывало спокойно шевелить отростками, отсюда похожими на бахрому, окутавшую золотистый шар. Он пригляделся. Показалось, или их стало больше?.. Или меньше?.. А кто-то их вообще считал? Наверняка никто и не додумался!.. Хотя, что это меняет? Сто их, или двести — нам-то какая разница? Что мы в этом понимаем?
— Как там? — поворот головы в сторону старшего помощника.
— Сигнал, господин. В сторону, куда-то вглубь, — это «вглубь» он выделил голосом и прозвучало оно поэтому как полномасштабное «ВГЛУБЬ».
— И что это означает?
— Непонятно… Идёт к нам откуда-то из периферии, а дальше след теряется, растворяется. По крайней мере, волновые датчики слежения бессильны. Плюс нечто похожее от ва-гуала и самой планеты. Но есть любопытная подробность: где-то в той стороне как раз и находится метрополия землян.
— Метрополия? Но причём тут тогда местная планета? — Нон Саал задумался. А на планете-то некий артефакт. Это мы думаем, что там трансмиттер, а на самом деле?.. Вот ведь, Всесущий, куда же мы лезем? Что всё это означает? И ещё одно: они-то сигналы отследили, значит, и другие это непременно сделают. Те же земляне, например. И, как следствие, наткнутся на их рейдер, и тогда никакая маскировка и предосторожность уже не помогут. И вся операция под угрозой.
— Это всё?
— Пока да. Мы отслеживаем, что возможно.
Ему не понравилось это «пока», но, глянув на застывшего старшего помощника, понял — всё это бестолку. Тот и сам ничего толком не знал и ещё мало что понимал (ведь всей информацией владел только он, капитан). Махнув — идите, мол! — опять задумался.
Что за сигналы? И куда, интересно? Это «куда?» его больше всего и тревожило. На эту ненавистную Землю? Или к суганцам на их Гор-ку-аху? Или к джаодам? Те ведь тоже где-то в том районе обитают. Хотя, какая теперь разница? Главное, началось. А предупреждён — значит, когти уже не спрячешь. Надо выходить из пассивного режима в активный. Пора.
Нон Саал хотел было подняться и отдать приказ о переходе корабля в следующую фазу операции с последующей сменой диспозиции, но не успел…
Что-то заставило его упасть обратно в кресло. Что-то настолько чужеродное и леденящее мозг, что он… Он просто перестал ощущать себя как личность, в неуловимое мгновение превратившись в безропотную, послушную марионетку, натурального зомби. Ледяное, чужое и, что самое ужасное, абсолютно равнодушное, заглянуло в его сознание, прошлось по всей его составляющей и ментально велело:
— Сиди… Жди…
И он остался в кресле. Сидеть и ждать. За секунду у него отняли и практически разрушили всё, чем жил, дышал, на что надеялся и во что верил. Забрали всё, что наполняло его разум, что растворилось в сознании — жизнь, свет, тьму, зло, добро, всеславие и всесущее. Его опустошили и досуха выжали, как тряпку, оставив только естественное и необходимое — дышать, моргать, сглатывать и пускать слюни, как недавно рождённый…
Ва-гуал, не меняя положения и внешне оставаясь там, где и был (лишь золотистое сияние стало чуточку ярче и интенсивнее) объял всё вокруг, впитал всё необходимое (экипаж мгновенно перестал быть одним целым, командой, распался на зомбированных, управляемых особей), потом ослепительно вспыхнул расплавленным золотом, в миг разметал окружающие его пси-генераторы, превратив их одномоментно в мешанину из пластика, металла и керамзита, тут же занял всё освободившееся пространство своим трепещущим телом (при необходимости мог бы занять и весь корабль), вновь запульсировал, обвил щупальцами-рецепторами потолок, стены, пол и снова замер, будто к чему-то принюхиваясь, как гончая, взявшая свежий, будоражащий и кровь, и нутро, и естество, недавний след. Ва-гуал окончательно «проснулся». И тут же показал зубы.
Прирождённый хищник, вставший благодаря алгойцам вновь на тропу войны, некогда им позабытую, он изготовился, потому что изголодался. Для него не существовало понятия «свой». Как, собственно, и «чужой». Он просто существовал и был сам по себе, уничтожая или
Алгойцы, не ведая того, открыли свой собственный ящик Пандоры и, ничего не подозревая, заглянули внутрь. Заглянули…
… в Бездну!
ГЛАВА 8
ПРОБУЖДЕНИЕ
А возле кабинета стояла Елена. Всё с той же папкой в руках, всё так же прижимая её к груди, словно защищаясь от чего-то. И взгляд какой-то отрешённый, будто внутрь себя. И бледная, какая-то потерянная. Будто заблудившийся ребёнок в огромном мегаполисе. Баев как-то сразу это определил — и её потерянность, и скованность, и некоторую отчуждённость. Словно шла куда-то да и потерялась, заблудилась в лабиринтах улиц. Потерялась, как маленькая девочка в тёмном, дремучем лесу. Но, как ни блуждала она где-то там, внутри своей души, но, увидев Баева, сразу пришла в себя: взгляд и прояснился, и потеплел.
— Здравствуй ещё раз, Ким, — еле слышно произнесла женщина, смотря на него с грустью. А потом невольно зарделась вся, вдруг пошла пятнами, ибо показалось ей, что всю её пронзили острым, навылет, взглядом. Пронзили как остро заточенным клинком. В самое сердце. Она тихо охнула и покачнулась, но Ким уже был рядом и поддержал. Он так сейчас хотел тепла и участия, что готов был отдать за это всё на свете. И поэтому совершенно не думал, что творит своими способностями.
— Здравствуй, Леночка, — всю ласку, нежность, все нерастраченные чувства свои, всё, что в нём ещё оставалось от старого, полузабытого, вложил он сейчас в это «Леночка». — Пойдём, присядешь, родная.
И сам себе удивился: как просто и естественно у него это вышло — родная… А как же иначе? Конечно, родная!.. Увидеть, а потом и понять, и принять — это дорогого стоит. И он не собирался этим разбрасываться. Совершенно!
И чуть ли не на руках внёс женщину в кабинет.
Усадив гостью в своё кресло, сам пристроился в соседнем, в котором Ромка недавно сидел и курил, рассеянно поглядывая на чёрное небо за окном. Сердце сжалось… Он так отчётливо вдруг прочувствовал его остаточную ауру, что аж задохнулся от вошедшего в него, как зазубренный осколок, ощущения и переживания другого человека. Которого нет уже. Это было странно. Чересчур. И уже на пределе его сил.
— А Ромка где? — Елена пришла в себя, но не совсем: в голове по-прежнему туман, на сердце давила что-то тяжёлое, неприятное. С ужасом она осознала — это предчувствие беды. Близкой и… грядущей.
— Погиб… Час назад, — зачем-то добавил Ким. Совершенно безысходно, безнадёжно и тяжело упало это его «погиб», одним словом было соединено всё живое и нетленное с мёртвым, неизбежным.
— Что?.. — Елена выпрямилась и неверяще уставилась на Кима. Сердце в очередной раз сжалось, уже спазмом тоски.
Баев не отвёл взгляда, погружаясь без остатка в эти светло-карие омуты, в которых плескалось сейчас неподдельное горе, горечь утраты и осознанность непоправимого. Она умела переживать и сопереживать, дано ей было это удивительнейшее свойство человеческой души и сердца. Помимо своей воли, желая и в то же время не желая, но Баев в каком-то полусне, заторможено, всё рассматривал и рассматривал внутренний свет, исходящий от сидящей рядом женщины. Сейчас он потускнел, проявились в нём тёмные пятнышки и крапинки червоточин, она переживала боль утраты и жила в этот миг на какой-то только ей доступной эмоциональной волне, которая с головой захлестнула женщину и где не было места никому.
Баев сжал зубы и отвернулся, заставляя себя убраться прочь от этого видения. Он, не колеблясь, с остервенением загнал своё проснувшееся не вовремя второе естество, ту Силу, что жила в нём с некоторых пор, в такой тупик подсознания, выбраться из которого той было бы в ближайшее время ох как не просто. Пропади оно всё пропадом!.. Ему сделалось противно, он ненавидел себя. Словно подсматривал сейчас в замочную скважину, с вожделением, ненасытно следя за тем, что не только руками, но и взглядом-то было нельзя трогать.
— Как погиб?.. Я же его совсем недавно видела, он… — и запнулась, до конца осознав это безнадёжное «погиб час назад». Вдруг, сразу, одномоментно поняла — Ромки Бессонова больше нет. И закрыла ладонями лицо.
Некоторое время они сидели в тишине. Баев сжимал побелевшими от напряжения пальцами подлокотники кресла, а Елена, прикрывшись ладонями, пыталась сдержать рыдания, что рвались из неё судорожными вздохами-всхлипами. Им обоим было тяжко и больно, но Баеву вдвойне, — что ни говори, а в гибели Романа был повинен и он, от этого факта не отмахнёшься. Эх, вернуть бы всё назад, не дать случившемуся произойти, сделать бы всё по-другому, по-умному — многое бы он за это отдал, не торгуясь! Но в том-то и дело, что цена-то уже заплачена и по-другому никак уже не получится. Не изменить обстоятельства, а по-большому, и судьбу, не изменить, как ни пытайся. Второй попытки просто не будет, жизнь шансами и возможностями не разбрасывается, в таких случаях она немилосердна, бьёт наотмашь, бьёт до смерти, наповал.