Александр Гогун – Между Гитлером и Сталиным. Украинские повстанцы (страница 8)
23 мая 1938 года после прошедшего дождя погода была теплой и солнечной. Время без десяти двенадцать. Прогуливаясь по переулку возле ресторана „Атланта", я увидел сидящего за столиком у окна Коновальца, ожидавшего моего прихода. На сей раз он был один. Я вошел в ресторан, подсел к нему, и после непродолжительного разговора мы условились снова встретиться в центре Роттердама в 17.00. Я вручил ему подарок, коробку шоколадных конфет, и сказал, что мне сейчас надо возвращаться на судно. Уходя, я положил коробку на столик рядом с ним. Мы пожали друг другу руки, и я вышел, сдерживая свое инстинктивное желание тут же броситься бежать.
Помню, как, выйдя из ресторана, свернул направо на боковую улочку, по обе стороны которой располагались многочисленные магазины. В первом же из них, торговавшем мужской одеждой, я купил шляпу и светлый плащ. Выходя из магазина, я услышал звук, напоминавший хлопок лопнувшей шины. Люди вокруг меня побежали в сторону ресторана. Я поспешил на вокзал, сел на первый же поезд, отправлявшийся в Париж, где утром в метро меня должен был встретить человек, лично мне знакомый. Чтобы меня не запомнила поездная бригада, я сошел на остановке в часе езды от Роттердама. Там, возле бельгийской границы, я заказал обед в местном ресторане, но был не в состоянии притронуться к еде из-за страшной головной боли. Границу я пересек на такси — пограничники не обратили на мой чешский паспорт ни малейшего внимания. На том же такси я доехал до Брюсселя, где обнаружил, что ближайший поезд на Париж только что ушел. Следующий, к счастью, отходил довольно скоро, и к вечеру я был уже в Париже. Все прошло без сучка и задоринки… Я решил» что мне не следует останавливаться в отеле, чтобы не проходить регистрацию: голландские штемпели в моем паспорте, поставленные при пересечении границы, могли заинтересовать полицию. Служба контрразведки, вероятно, станет проверять всех, кто въехал во Францию из Голландии. (…)
Из Парижа я по подложным польским документам отправился машиной и поездом в Барселону. Местные газеты сообщали о странном происшествии в Роттердаме, где украинский националистический лидер Коновалец, путешествовавший по фальшивому паспорту, погиб при взрыве на улице. В газетных сообщениях выдвигались три версии: либо его убили большевики, либо соперничающая группировка украинцев, либо, наконец, его убрали поляки — в отместку за гибель генерала Перацкого»[37].
Коновалец был общепризнанным лидером, убийство которого стало для ОУН действительно невосполнимой утратой. Впоследствии мельниковцы настаивали на том, что Коновалец считал своим преемником Андрея Мельника. Но, скорее всего, Коновалец вообще не видел среди своих подчинённых человека, способного встать во главе Организации. Это было важнейшей причиной того, что Организация вскоре раскололась на две непримиримых фракции.
1.2. Раскол Организации.
ОУН накануне советско-германской войны
Где два украинца — там три гетмана.
После убийства Коновальца украинскими националистами короткое время совместно руководили сторонники Мельника Ярослав Барановский, Емельян Сеник-Грибовский и Николай Сциборский. 27 августа 1939 г., перед самым началом Второй мировой войны, на Втором великом сборе ОУН в Риме главой организации был избран полковник Андрей Мельник.
Его кандидатура удовлетворила не всех, поскольку молодые авторитетные оуновцы-радикалы (Степан Бандера, Николай Лебедь и др.), которые могли бы составить Мельнику реальную конкуренцию, в тот момент находились в заключении.
Тем временем началась Вторая мировая война, нацистская Германия захватила западную часть Польши, и из тюрем и лагерей вышли упомянутые активисты ОУН, в том числе Степан Бандера.
Выйдя на свободу 13 сентября 1939 г., Бандера начал собирать вокруг себя группу недовольных руководством Мельника. Фанатичный лидер выдвинул перед своими сторонниками задачу — создать организованное вооруженное подполье, готовое сражаться с любой силой, стоящей на пути к независимому украинскому государству.
Ситуация в ОУН все больше обострялась. В 1940 г. группа Бандеры обвинила руководство ОУН (группу Мельника) в бездеятельности, пассивности и потворству бывшим польским агентам. Андрей Мельник, в свою очередь, обвинил бандеровцев в неподчинении руководству и расколе партии. С этого момента началась вражда между ОУН(м) и ОУН(б) — мельниковцами и бандеровцами, которая позднее, в период советско-германской войны, иногда выливалась даже в вооруженные стычки и убийства.
Этот раскол не преодолен до сих пор. С 1940 года существует две одноимённые, похожие друг на друга, но разные партийные структуры ОУН — два Центральных провода (или просто Провода), разные краевые и районные структуры. В какой-то мере раскол ОУН 1940 года напоминает раскол РСДРП на две партии — РСДРП (6) и РСДРП (м). Причём аналогии видятся не только в наличии одинаковых маленьких буквах в скобках.
Идеология бандеровцев и мельниковцев была практически одинаковая.
Разным было отношение к германскому нацизму: мельников-цы согласны были идти на более глубокий компромисс с Берлином, чем бандеровцы, которые предлагали ориентироваться в деятельности и на другие страны, переправив при необходимости Руководство ОУН в нейтральное государство, например, Швейцарию.
Расходились националисты в вопросах лидерства — ОУН (м) возглавлял более спокойный, опытный и образованный А. Мельник, ОУН (б) — молодой, динамичный и решительный фанатик С. Бандера. Хотя, первоначально Бандера предлагал Мельнику остаться лидером организации, но при этом всю основную работу в партии должны были вести бандеровцы. Мельник такую схему не одобрил.
Были и другие существенные разногласия по персональным вопросам — ещё до раскола группа Бандеры требовала от Мельника ввести в состав Центрального провода членов Краевой эк-зекутивы (т. е. провода) ОУН — 8 человек, что давало бы Бандере возможность контролировать Центральный провод. Кроме того, сторонники Бандеры требовали удалить из Центрального провода ОУН сторонников Мельника Ярослава Барановского и Емельяна Сеника-Грибовского (их обвиняли в сотрудничестве с польской полицией). Существенные расхождения были и в тактических вопросах: ОУН (б) старалась действовать по возможности активно и более радикальными методами.
«Кратко оценивая программные расхождения обоих флангов ОУН, один из харьковских националистов обозначил их так: по-мельниковски, это значит “сначала даст Бог, а потом возьмем сами”, а по-бандеровски — “сначала возьмем сами, а потом даст Бог”»[38].
Бандеровцам не хватало руководящего состава, а мельниковцы испытывали недостаток в активистах нижнего звена. То есть мельниковцев в какой-то степени можно назвать эмигрантской интеллигентской организацией, а бандеровцы были людьми более низких социальных слоёв, проживающими в Западной Украине.
Примерно две трети оуновцев вошло в ОУН (б), треть — в ОУН (м).
В апреле 1941 года бандеровцы созвали в Кракове альтернативный мельниковскому Второй сбор ОУН, где решения мель-никовцев были аннулированы, а Проводником ОУН был провозглашен Степан Бандера. Андрей Мельник и его сторонники не признали решения бандеровцев. Решения этого съезда, официально называвшегося Второй чрезвычайный великий конгресс ОУН(б) — бескомпромиссная борьба против СССР, создание независимой Украины с границами, доходившими до Волги и Северного Кавказа и т. д. — были переведены на немецкий язык и отправлены руководству гитлеровской Германии[39].
Второй сбор бандеровцев уделил особое внимание рассмотрению различных аспектов национального вопроса, касавшегося определения целей и форм отношений украинцев с представителями других национальностей, проживающих как на территории гипотетической независимой Украины, так и в сопредельных государствах.
«Польский вопрос» в постановлении Второго сбора решался в плоскости борьбы против «оккупационных» поползновений со стороны поляков: «ОУН борется с акцией тех польских группировок, которые хотят восстановить польскую оккупацию украинских земель. Ликвидация противоукраинских акций со стороны поляков является предварительным условием нормализации отношений между украинской и польской нациями»[40].
Отношение Второго сбора к евреям не получило самостоятельного звучания, но было вписано в контекст общего противостояния «московскому империализму»: «Евреи в СССР являются преданнейшей опорой господствующего болыпевицкого режима и авангардом московского империализма в Украине. Противоев-рейский настрой украинских масс использует московско-большевицкое правительство, чтобы отвлечь их внимание от действительного виновника бед, и чтобы в час взрыва направить их на погромы евреев. Организация украинских националистов борется с евреями как с опорой московско-болыпевицкого режима, одновременно осведомляя народные массы, что Москва — это главный враг»[41].
Таким образом, радикалы ОУН(б) считали своими основными врагами польских и московских «империалистов» (в одной из песен оуновцев 1930-х гг. были и такие строки: «уничтожим кроваво Москву и Варшаву»). Евреи в этой связи рассматривались как третьестепенный враг.
Бандеровцы резко противопоставили себя остальным партиям: «ОУН борется со всеми оппортунистическими партиями и эмигрантскими группами, в частности с мелкобуржуазной (sic! — А. Г.) группой попутчиков национализма А. Мельника, гетманцами, УНР, эсерами, эндеками, ундистами (т. е. членами УНДО. — А. Г.), ФНЕ (Фронт национального единения. — А. Г.), радикалами, клерикалами (т. е. Украинской католической национальной партией. — А. Г.) и всеми другими, которые разбивают единый фронт борьбы украинского народа и ставят украинское дело в зависимость от исключительно внешних, т. н. удачных условий»[42].