Александр Глушко – Кинбурн (страница 62)

Отослав курьера, Суворов подошел к лиману, противоположный берег которого еле виднелся. Позади зашуршал песок под подошвами сапог подпоручика Красикова — он недавно прибыл от Потемкина с неопределенными обязанностями. Суворов всегда узнавал его шаркающие шаги.

— Скажите, граф, какой ветер? — спросил, не поворачиваясь, Суворов.

— Северный, Александр Васильевич, — ответил подпоручик.

— Ну да, не южный, — кивнул генерал на мелкие волны, катившиеся к берегу. — А как он называется, знаете?

Красиков молчал.

— Мы сколько уже на полуострове? — порывисто обернулся к нему Суворов.

— Неделю, ваше высокопревосходительство, — смутился тот под осуждающим взглядом генерала.

— Вот-вот, а ветры кинбурнские не усвоили, хотя их и не так много: гарбий, острий, маистро, левант, грего, сирокко, пунент, трамонтан. Хоть в стихи вставляй. Если бы я не посвятил себя военной службе, обязательно стал бы поэтом.. Даже Гавриил Романович Державин такого мнения, — сказал с гордостью и сам же себе возразил: — Нет, моя участь — быть солдатом, на поле битвы служить России. — Он ласковее посмотрел на подпоручика: — А этот ветер, граф, называется трамонтан. Сегодня только зыбь по воде гонит, а завтра может такую волну поднять на лимане, что адмирал Мордвинов и носа не высунет с пристани Глубокой. Жаль, не взял трубу, — хлопнул себя ладонью по карману сюртука, но предусмотрительный ординарец Тищенко, стоявший сбоку, уже протянул ее генералу.

В подзорную трубу хорошо была видна пристань Глубокая, которую прикрывали две плавучие батареи и несколько пушек, замаскированных на поросшем камышом островке. Плавучие батареи поставили по его распоряжению. Мордвинов возражал, доказывал, что корабли сами способны успешно обороняться. Но он, пользуясь властью (флот имел в своем подчинении), настоял. Возможно, и резко, но откровенно сказал контр-адмиралу, что военные корабли должны плавать, прикрывать с лимана крепость на полуострове, сами атаковать турецкий флот, а не обороняться возле пристани. Зная сильное желание очаковского коменданта Юсуф-паши овладеть Кинбурном и укрепиться на обоих берегах лимана, Суворов поручил оборону крепости своему старому боевому товарищу, генерал-майору Ивану Реку, в храбрости которого убедился во время прошлой войны с Портой.

В окуляре подзорной трубы появились тонкие, уменьшенные расстоянием мачты линейного корабля, двух фрегатов, нескольких галер, канонерских лодок, ботов.

— Стоят. Какой позор! — В голосе генерал-аншефа послышался еле сдерживаемый гнев. — Варвары хозяйничают на море, в лимане, обстреливают наши корабли, а эскадра спряталась в бухте, будто бы ее и нет! Сегодня же пошлите курьера к контр-адмиралу, — крутанулся к ординарцу, — с моим распоряжением немедленно же вывести фрегаты и боевые галеры под стены Кинбурна. Там скоро жа-а-рко будет.

Вдруг вся его худощавая фигура подалась вперед, руки крепче обхватили подзорную трубу. Красиков тоже напряг зрение. Примерно в трех милях от берега виднелось еле заметное судно, шедшее правым галсом под двумя косыми парусами.

— Ай, молодцы! — вырвалось у Суворова. — Идут почти против ветра и без единого весла! Посмотрите, ваше благородие, — протянул подзорную трубу Красикову. — Кажется, «Десна».

Подпоручик посмотрел в окуляр. Лиманские волны рассекало низкое, остроносое судно.

— Она, я и так вижу, что она, — отвел Суворов в сторону руку Красикова, хотевшего вернуть ему трубу. — Посбрасывали позолоченные курятники — и какой корабль получился!

Не дойдя полумили до гирла Бугского лимана, галера сделала левый поворот и понеслась к полуострову. Только два седых уса-буруна взвились из-под острого форштевня. Неподалеку от берега стремительный корабль неожиданно замедлил ход, и в тот же миг, будто по мановению волшебного жезла, десятки весел дружно ударили по воде, разворачивая судно вдоль лимана. Юркие матросы взобрались на мачты и реи, зарифили паруса, и галера, не сбавляя ходу, взяла курс на пристань Глубокую.

— Вот это маневр! — сверкнул Суворов восторженными глазами. — Нашелся-таки у адмирала Мордвинова хоть один умный офицер. Не слепая же храбрость приносит викторию, но и выучка, воинское искусство вместе с нею.

Заложив руки за спину, он быстро зашагал по берегу, оставляя на влажном песке четкие следы от сапог.

— Вспомнил. Я же его знаю! — воскликнул он, остановившись напротив Красикова. — Это же мальтиец Ломбардо. Мичман Джулио Ломбардо! Совсем еще молодой — лет двадцать пять, не больше, а дело вон как понимает! Лучшего командира галеры и не найти. Говорят, за одного ученого трех неученых дают. Этот стоит десяти. Молодец мичман!

Суворов подошел почти вплотную к подпоручику. Стрельнул в него лукавым взглядом.

— Как вы думаете, граф, трудно ему служить?

— Наверное, нелегко, ваше превосходительство, — улыбнулся Красиков.

— Ага, и я так думаю, — кивнул Суворов. — Самого не раз шпыняли. А выиграли баталию — и все недруги прикусили языки. Свою правоту, подпоручик, надо делом, викторией, доказывать. — Он ловко подцепил носком сапога отшлифованный прибоем камешек, и тот запрыгал над водой, сбивая на лету верхушки низеньких волн.

Раздувая в самоваре уголь, Прохор сладко зевнул.

— И не спится ему, — проворчал, недовольный. — То вставал с первыми петухами, а сегодня вскочил ни свет ни заря. И меня растормошил — без чаю не отправляется в дорогу. А чего ехать в такую рань? Пускай бы хоть развиднелось.

Через минуту из хаты вышел генерал-аншеф.

— А ну достань колодезной водички, — приказал денщику.

— Да холодная же, Александр Васильевич. Разве забыли, сентябрь же на дворе, еще, не приведи господи, простудитесь.

Все это произносил он по привычке. Знал ведь, что генерал и зимой, в лютые морозы, обливается каждое утро ледяной водой, но не мог удержаться от предостережения.

— Любишь ты ворчать, Прохор, — крутанул головой Суворов. — Делай то, что я говорю. Колодезная вода хоть и холодит тело, зато кровь согревает. Доставай.

Вылив на себя ведро воды, зачерпнутой Прохором из неглубокой копанки, укутался в простыню и подошел к низенькому столику, на котором шумел самовар. Под камышовым навесом зазвенела сбруя. Ординарец Суворова Тищенко вывел на подворье двух оседланных коней.

— Мне здесь оставаться или как? — спросил Прохор, внося следом за генералом горячий самовар в его светлицу.

— На кого же ты здесь ворчать будешь? — кинул насмешливо Суворов. — После завтрака трогайся с полковым обозом в Кинбурн. Там будет главная квартира.

— А вы, Александр Васильевич?

— У меня свой маневр.

Они уже выезжали за околицу села, когда, возвещая зарю, запели первые петухи.

— Пастуший час, — обернулся генерал-аншеф к ординарцу. — Кто не спит, тот многое успеет.

Сначала тропинка вела берегом лимана, волны которого будто шептались между собой в камышовых зарослях, шуршали ракушками на мелководьях. Но возле озера, соединенного с лиманом узеньким проливом, свернули налево, в глубь полуострова. Вдоль дороги потянулись густые ольшаники, перезревшие травы, достигавшие почти колен всадников. Дикие утки, цапли, кулики, которых недавно здесь было огромное множество, уже улетели в теплые края, и ничто не нарушало предутреннюю тишину в этой глуши. Только чавкала болотная вода под копытами коней да иногда пофыркивал сзади жеребец ординарца Тищенко.

Хотя Суворов впервые ехал этой дорогой в Кинбурн, он, казалось, мог бы с закрытыми глазами добраться до крепости, что была в пятидесяти верстах. Расспросил немногих местных жителей о каждом заливчике, каждой кучегуре, ложбине, пресном и соленом озере, каждом перелеске на полуострове. Предчувствовал, что не избежать ему здесь кровавой стычки с турками. Больно уж зарились они на Кинбурн, до которого из Очакова можно было палку добросить. Суворов знал, что Юсуф-паша со дня на день ждет Варненскую эскадру Гасана Джезанрли и усиленно муштрует отряды янычар для высадки на косе. Слабо укрепленный Кинбурн, рвы которого могла и лягушка перепрыгнуть, открывал сухопутную дорогу в Крым через таврические ковыльные степи, где было раздолье для неудержимой турецкой конницы.

«Нельзя того допустить», — думал Суворов, вспоминая, скольких усилий стоило ему, чтобы султан четыре года назад признал наконец Крымский полуостров в составе Российской империи. Александр Васильевич, конечно, понимал, что признал он тогда скрепя сердце, до поры до времени, пока не подготовится к новой войне. Но почему этого не понимает князь Потемкин, Суворов не мог взять в толк. Его все еще удивляло последнее письмо светлейшего, в котором приводились слова императрицы: «Хорошо бы для Крыма и Херсона спасти Кинбурн. Но империя останется империей и без Кинбурна. То, что мы брали, то теряли...»

Он чуть было не швырнул это письмо в огонь, который как раз разводил в печи Прохор. Но своевременно сдержался. Не хотел усложнять и без того напряженные отношения с князем. «Передайте фельдмаршалу, — сухо ответил гвардейскому капитану, ждавшему ответа, — что Кинбурн выстоит. За ним у нас тыла нет».

Он долго не мог успокоиться после отъезда курьера. «Легко им отдавать российские земли, — возмущался, меряя нервными шагами хату. — Уже и на крепость, которая противостоит Очакову, махнули рукой. Ничто она для них, империя, видите ли, останется империей и без Кинбурна. Какая близорукость! Конечно, останется. Россия стояла и будет стоять. Я в этом никогда не сомневался. Но кто знает, — мысленно спорил с царицей и Потемкиным, — куда дойдут турецкие войска, если им удастся овладеть, маленьким, неказистым Кинбурном? Сколько крови солдатской придется пролить?»