Александр Глушко – Кинбурн (страница 57)

— Я не могу приглашать такого высокого гостя, — не дала ему закончить царица, — лицезреть военные парусники Гасана-паши. Послезавтра отправляемся в Тавриду. Пусть Григорий Александрович, — обернулась к Потемкину, шедшему следом, — лучше покажет нам в Севастополе русский флот.

А под грохот артиллерийского салюта и дружный стук топоров мастеровых, которые обрубали дубовые держатели, на воду уже сходили линейный корабль «Владимир» и фрегат «Александр».

Он ждал этого момента с самого утра, когда их суда снялись с последней стоянки перед Херсоном. После Кичкаса и Хортицы Днепр тек привольнее. Его правый берег здесь был ниже, и раздольная степь просматривалась на добрый десяток верст. А слева колыхались, шелестели бесконечные плавни, и в их монотонный шум вплетался плеск воды от весел галер.

Бондаренко греб теперь вдвоем с Лукой — суровым молчуном, слабосильный напарник которого остался на «Сейме». Их да еще нескольких самых крепких перевели на «Десну», где не хватало гребцов. Еще в Кодаке, перед порогами, с верхней палубы галеры сняли громоздкие павильоны, причудливые башенки, и длинное, обтекаемое судно словно бы вылущилось из тяжелой, несуразной скорлупы, стало скоростным, легко подчинялось рулю и веслам.

К Херсону подходили в полдень. Уже хорошо виднелись спущенные на воду корабли, острый шпиль адмиралтейства, какое-то белокаменное здание, и Петро, рассматривая с палубы город (шли под парусами), ощущал неизведанное волнение. Заканчивались его долгие и нелегкие странствия. Оставалось разыскать Андрея, а вдвоем они одолеют любую беду. Петро был уверен, что здесь, в Херсоне, обязательно узнает о товарище, если, конечно, он обретается в этих краях. Во всяком случае, не хотел терять веру. Поэтому и ждал с волнением берега, твердой земли под ногами.

На Петра произвели наибольшее впечатление многолюдность города, деловая суматоха. В гавани проворные матросы таскали по длинным трапам на купеческие суда тяжеленные тюки и тугие мешки с зерном. Возле верфи на смазанной клейкой влажной глиной и плотно утрамбованной земле голые до пояса мастеровые обтесывали острыми топорами, подправляли рубанками, фуговали длинные янтарно-желтые лесины. Три уже готовые мачты поднимали талями на фрегате, стоявшем на якоре неподалеку от берега. Над тихой водой звучали многоголосые команды: «По-о-о-шла! И-и-иеще! И-и-еще раз!» С грохотом катились по мостовой четырехволовые фуры. На каждой лежали чугунные пушечные стволы. В гавани фуры останавливались, и пушки перекочевывали по наклонным доскам на шаланды, которые сразу же отплывали к кораблям-новостройкам.

Много всякого люда суетилось возле торговых рядов. В проходах между лавочками сновали разносчики горячих ватрушек, вяленой днепровской тарани. Смуглые греки наперебой подзывали к своим ларькам, возле которых щекотали нос острые запахи пряностей.

— Ну, цего прохос мимо; Цего товар не щупай! — выбежав из-за прилавка, тронул Петра за плечо юркий лавочник с аккуратно подстриженной смоляной бородкой. Он окинул глазами фигуру парня и пощелкал языком: — Ай-ай! Такой богатир, а цоботи срам. Как мозно? — Он снова метнулся к прилавку — и уже в руках у него лоснился, извивался, будто живой, кусок мягкой, хорошо выделанной кожи.

Петро взглянул на товар. «Из такого хрома славные сапоги вышли бы, — подумал он, любуясь дубленой кожей, — да только не для меня».

— Бери, пока есть, — не отставал лавочник. — Теперь Сурмилиди не скоро поплывет в Греция, турка Гасан в лимане. Ай-ай, как нихолосо, — пощелкал языком, — турка грабить товар будет.

— Ну чего вы так перепугались Гасана? — вмешался в разговор пожилой седоусый человек в коротком поношенном камзоле военного покроя, рассматривавший на прилавке блестящее стеклянное монисто. — Разве страшен волк, когда его застукают в кошаре? Если и убежит, то с ободранным боком.

— Холосо говолис, — покивал грек, продолжая мять руками кожу, — а как нам пройти мимо турка в море, как отвезти товар?

— Как, как! — вроде бы даже рассердился человек. — На судне. Кинбурнские пушки для чего? Пускай османцы лучше на них посматривают, чтобы самих не поколотили. Почем? — поднял на растопыренных пальцах монисто.

Пока они торговались, Петро, не теряя времени, пошел дальше, потому что у него не было ни денег на такой товар, ни сапожника знакомого, который взял бы за работу по-божески. Даи старые сапоги еще кое-как держались. «Вот когда изорвутся, — решил он, — тогда и подумаю о новых». А пока ходил по городу, высматривал: не промелькнет ли где-нибудь знакомая фигура.

Уже возвращаясь на галеру, услышал за спиной глухой монотонный топот и позвякивание железа. Обернулся и застыл пораженный: мимо него вели скованных попарно цепями колодников. Было их в растянутой, нестройной колонне человек триста. Одни шли прямо, ступали твердо, другие еле тащили ноги. На многих изнуренных лицах отразились страдания, но ни единого слова или глухого стона не сорвалось с перекошенных губ.

Бондаренко смотрел вслед молчаливой колонне, которая, поднимая рыжую пыль, двигалась в форштадт, и думал, как сложится его собственная судьба в этом белом, озаренном южным солнцем городе. Дальше уже некуда было идти. Разве что в Кинбурн, на самую косу. Но сначала он должен, как советовал ему старый боцман, Гнат Перейма, бросить якорь, зацепиться за твердую почву.

Не знал Петро, что судьбой его уже распорядились и он теперь не скоро будет принадлежать самому себе...

На следующее утро их выстроили на верхней палубе, и молодой офицер, как-то странно, непривычно для слуха произнося слова и энергично взмахивая после каждого треугольной шляпой, которую держал в руке, сообщил, что он, мичман Ломбардо, назначен командиром «Десны» и они теперь уже не волонтеры, а матросы Российского флота. Эта новость была настолько неожиданной, что не все гребцы осознали в первый миг свое положение. Но когда мичман сказал, что на галере установят пушки и они будут учиться отражать возможные нападения турецких кораблей, которые начали хозяйничать в лимане, лица многих посуровели. Бондаренко тоже понимал, что с этого дня произойдет крутой поворот в его жизни, но собственное рекрутство в матросы воспринял спокойно. И услышанное в городе о турецких шебеках, которые по-разбойничьи нападали на торговые суда в море, и сказанное мичманом наполняло его душу возмущением. Он был убежден, что и Чигрин, если выпадет воевать с османцами, непременно появится здесь. Не мог измениться его характер.

Галеру завели в широкий затон возле верфи, и пошли авралы. Днище и борта судна укрепляли кильсонами — продольными брусьями, налаживали рангоут — мачты, реи, гафели, при помощи которых ставились паруса, такелаж, весла. Канониры грузили на борт чугунные пушки. Время летело быстро, хотя боцманская дудка и поднимала матросов на рассвете, а играла отбой, когда желто-розовое, как греческий апельсин, солнце скрывалось за лиманскими плавнями.

Порывистый, оживленный мичман (матросы уже знали, что родом Джулио Ломбардо с далекого острова Мальта) придирчиво следил за работой, нередко и сам, сняв мундир, брался за топор или молоток, натягивал вместе со всеми крепкие пеньковые ванты.

Когда обновленное судно обрело строгие очертания корабля, вышли в гирло Днепра, к лиману. Бондаренко впервые в своей жизни увидел такой водный простор. Правый берег маячил в нескольких верстах красно-бурой полосой глиняных круч, а левый, песчаный, совсем терялся в тумане. Но недолго Петро любовался зелено-голубой ширью лимана. Неугомонный Ломбардо велел как можно быстрее грести к небольшому, поросшему зеленым камышом островку, возвышавшемуся впереди. Вода аж кипела под веслами. Галера неслась, будто пущенная из тугого лука стрела. Но когда до островка оставалось каких-нибудь пятьдесят саженей и, казалось, уже никакая сила не может повернуть в сторону стремительный корабль, рулевой, перехватив решительный жест Ломбардо, резко положил руль на правый борт. Содрогнувшись всем корпусом, как внезапно осаженный норовистый конь, галера описала широкую пенистую дугу и легла на обратный курс.

Хотя горячий пот и щекотал иногда виски, Петро не ощущал такой давящей усталости, какую испытывал, махая беспрестанно длинным веслом на Днепре. Не громоздкое, перегруженное судно, а легкий, маневренный корабль вели они теперь по воде.

Джулио Ломбардо не скрывал искреннего восхищения проворностью и сообразительностью матросов. Когда через неделю вернулись в Херсон, он на весь день отпустил их в город.

Бондаренко на этот раз не задерживался ни в гавани, ни возле торговых рядов. Ноги сами вели его в форштадт.

Предавшись собственным мыслям, он сначала не понял, что зовут именно его. Но когда женский голос вторично с отчаянием повторил: «Петро?!» — словно бы натолкнулся на какую-то невидимую преграду. С сомнением (не пригрезилось ли?) повернулся на тот голос. В нескольких шагах от него, под земляным валом, — будто горячая волна дохнула ему в лицо — стояла... Ярина. Петро узнавал и не узнавал девушку. Она была такой же юной, стройной, с пышной косой на спине. И все-таки какие-то едва уловимые перемены произошли в ее внешности. Не мог не заметить грусти в глазах Ярины, более строгого, более взрослого выражения ее лица.