Александр Глушко – Кинбурн (страница 4)

— Что же это ты выгоняешь на ночь?! — вспыхнул Суперека, приподнимаясь. — Я задаром работаю на тебя?

— Дядя, дядя, — подскочил к нему Андрей. — Не надо, я пойду, буду чистить. Разве это тяжело?

— Хорошо, — прижал его к себе Суперека, постепенно успокаиваясь. Ему уже и самому надоели скитания, ночлеги в степи под открытым небом. — Как гов-ворится, пусть будет по-твоему. А там увидим. Только ты не истязай парня, — строго посмотрел на хозяина.

— Лишь бы не отлынивал, — буркнул тот, поворачиваясь к ним спиной.

На скотном дворе Андрей сдружился с тихим и застенчивым, как девушка, одногодком, которого звали Петром. Он батрачил у Трофима Глобы уже второй год, с тех пор как его отца, казака Семена Бондаренко, забрали на турецкую войну. Петр был чуточку выше Андрея, только какой-то хрупкий, смирный. Да и сил у него еще не хватало для тяжелой работы. Андрей не раз замечал, как напрягались слабые руки, вытягивалась тонкая шея хлопца, когда он кидал вилами охапки сена в ясли или носил воду большими деревянными ведрами. Однажды он не удержал полное ведро и уронил его в колодец. А тут, как нарочно, подвернулся Глоба, отстегал кнутом.

Андрей не знал об этом, убирал навоз из сарая, когда услышал, что за плетенными из лозы яслями кто-то вроде бы всхлипывает. Обошел их с противоположной стороны и увидел Петра. Он лежал ничком под стенкой, уткнувшись лицом в ладони, и его плечи вздрагивали, будто от холода.

— Петро, — тихо позвал Андрей, склоняясь над товарищем.

Хлопец порывисто поднял голову, вытер рукавом слезы и испуганно посмотрел на Андрея.

— Кто тебя обидел?

— Никто, — отвел Петро глаза в сторону. — Я сам... виноват.

— В чем? — не отступал Андрей.

Петро, понурившись, старательно стряхивал соломенную труху с одежды.

— Ведро утопил, — наконец собрался он с силами и рассказал все, как было. — Только ничего не надо делать, — попросил товарища, увидев, как у того гневно вспыхнули глаза и побелели косточки пальцев, сжимавшие держак вил.

— Не-е-ет, я найду его! — угрожающе возразил Андрей, направляясь к двери. — А то он и дальше будет издеваться над тобой.

— Стой! Остановись! — испуганно бросился Петро следом за ним. — Он нас пришибет. Обоих.

— Руки коротки, — твердо сказал Андрей, втыкая вилы в землю. — Мы казаки.

Не знал он, что сам через несколько дней попадет в передрягу и отведает хозяйского арапника. Да, наверное, дело к этому давно уже шло. Парню надоело каждый день копаться в грязных, полутемных конюшнях, да еще и ловить на себе пренебрежительные взгляды чванливого хозяина. Хотелось хоть чем-нибудь досадить этому спесивому изуверу, считавшему, что может безнаказанно глумиться над беззащитными батраками.

Андрей давно уже присматривался к молодому, не объезженному еще жеребцу, которого держали в отдельной конюшне, поили по утрам цельным молоком и два раза в день чистили — короткая вороная шерсть аж лоснилась на его спине и крупе. Время от времени в конюшню наведывался Трофим Глоба. Ощеривался, любуясь своим будущим верховым конем, который рвал повод, танцуя на утрамбованной копытами земле. Глоба осматривал его со всех сторон, хлопал ладонью по крутой, изогнутой дугой шее, по тонким ногам, не стоявшим на месте, и, довольный, выходил, даже не посмотрев на своих батраков.

И в душе Андрея с каждым днем все усиливалось презрение к мрачному и неприветливому хозяину-домоседу, у которого уже не было ничего казацкого под длиннополым кожухом.

Однажды после посещения хозяина с жеребцом что-то стряслось. Он задрожал, загарцевал, еще сильнее раздувая влажные ноздри, громко и прерывисто заржал. Андрей выпрямился, какой-то миг стоял неподвижно, потом отбросил вилы, которыми сгребал давнюю подстилку, и, подчиняясь какому-то волнующему чувству, подошел к коню.

— Ты что задумал? — испуганно прошептал Петро, увидев, как его товарищ, отвязав повод, выводит жеребчика из-под повети.

Андрей скользнул по нему затуманенным взглядом и ничего не ответил, но вмиг выпустил повод, вцепился пальцами левой руки в жесткую, ежистую гриву молодого коня и, подпрыгнув, с одного маха вскочил на его спину охлябь.

Жеребчик от неожиданности даже пошатнулся, но в следующий момент, резко вздыбившись, чуть не опрокинулся на спину. У Петра дух перехватило, когда он увидел, как молодой, горячий конь сорвался в галоп, брыкаясь и подбрасывая всадника, который, как клещ, держался руками за его гриву, прижимая колени к подтянутым, дрожащим бокам коня.

Хлопец обескураженно бегал по дворищу, не зная, как спасти своего товарища, который в любой момент мог полететь на землю. Он что-то кричал, размахивал руками, но Андрей уже не слышал этого. Выпущенный на волю конь с разгона перепрыгнул через акациевые перекладины невысокой ограды и понесся, сбивая копытами мерзлые комья земли, к крутому берегу Саксагани.

Морозный ветер множеством колючек впивался в лицо. Андрей плотнее прижался грудью к потной шее коня и со страхом увидел, что его копыта чуть-чуть не сорвались с кручи, под которой белел припорошенный снегом речной лед. Жеребчик, наверное, и сам испугался неожиданной крутизны, потому что с такой быстротой шарахнулся влево, что Андрей лишь каким-то чудом удержался на его спине. Хлопец уже не обращал внимания на холод, пронизывавший его сквозь старенькую одежду, не думал, чем закончится его сегодняшняя выходка. Не изведанная еще радость верховой езды, бешеный бег коня овладели всеми его мыслями и чувствами. Слышал лишь, как колотится в груди от волнения сердце да выстукивают дробь молодые копыта.

Проскакав по косогору к камышовым зарослям речного залива, жеребчик замедлил бег. Но, напуганный внезапным появлением Супереки, вышедшего из камыша с резаком в руке, резко крутанулся и помчался вверх, спотыкаясь в заснеженных выемках.

Андрей успел лишь краем глаза увидеть удивленное лицо дядьки, как из-за пригорка уже показались камышовые стрехи зимовника. Одолев крутой подъем, разгоряченный конь коротко заржал и рысью направился к своей конюшне.

Возбужденный ездой, хлопец не думал об опасности, которая могла ожидать его. Он искал глазами Петра, чтобы выплеснуть ему свою радость. Поэтому от неожиданности даже растерялся, увидев возле конюшни вместо товарища ссутулившуюся фигуру Трофима Глобы. Хозяин стоял неподвижно, как вкопанный в землю столб. Но как только жеребчик приблизился к повети, Глоба с кошачьей ловкостью схватил его одной рукой за повод, а другой рванул Андрея за шаровары вниз. Всадник больно упал на спину и в тот же миг увидел над собой багровое, как отвратительный синяк, лицо Глобы.

— Хотел загнать коня, выродок никчемный, искалечить ему ноги?! — свирепо прохрипел он и, выхватив из-за голенища ялового сапога плетеный арапник на короткой рукоятке, с размаху огрел им Андрея.

Хлопец взвизгнул от боли и, вскочив, хотел дать деру, но Глоба вторично ударил его — по ногам. Дернув арапник, гадюкой обвивший икры беглеца, повалил его на снег. Навис черной тучей.

— Я тебя проучу, как на чужое зариться! — цедил сквозь зубы. — Я тебе устрою галоп на заднице!..

Андрей, съежившись, ждал удара, но вдруг почувствовал, что его озверевшему обидчику что-то помешало выполнить свою угрозу. Посмотрел через плечо и сразу все понял. По крутому склону от речки к зимовнику спешил дядька Илько. Подбежал, тяжело дыша, к хлопцу, который уже поднялся на ноги, молча взглянул на его заплаканное лицо, на розовую полосу от кнута на тонкой шее. И не успел Андрей опомниться, как Глоба, качнувшись всем своим грузным телом, начал оседать на землю. Его мохнатая овечья шапка слетела с головы и черным вороном упала на снег.

Хозяин, наверное, не ждал такой быстрой мести за молчаливого сироту-батрака. Сидел, ошеломленный, хватая открытым ртом воздух, как рыба, выброшенная из воды на берег. Но, поняв наконец, что удар ему нанес этот бродяга, затрясся, будто в лихорадке.

— Ты... — уставился вытаращенными глазами на Супереку. — Ты... меня... ударил? Ты, оборванец, поднял руку на казака-зимовщика?!

Неуклюже поднимаясь, он лихорадочно искал правой рукой кнутовище своего арапника и никак не мог нащупать его за голенищем. Суперека оказался более ловким. Мигом выдернув этот кнут, он наотмашь раз и еще раз огрел им Глобу, приговаривая:

— Вот тебе, как гов-ворится, за Петра, а вот за Андрея, а вот за то, чтобы был казаком, а не зверем.

Хозяин только отмахивался от этих ударов, как от оводов. Но, не выдержав, повернулся спиной к Супереке и бросился наутек через весь загон, вопя:

— Спасите! Убивают!

Полы его кожуха развевались, будто крылья огромной летучей мыши.

Суперека не стал преследовать беглеца. С отвращением швырнул кнут и вытер руки о заплатанные шаровары. На крик хозяина из-за хлева высунулись только два его наймита, но и они быстро спрятались, считая за благо не встревать в чужое дело.

Бледный, напуганный всем случившимся, из конюшни несмело вышел Петро. Он уже успел завести коня, почистить его, насыпать овса в корытце. Стремился хоть чем-нибудь загладить вину товарища, смягчить хозяйский гнев. И, увидев, как тот убежал в хату, потеряв собственную шапку, смутился, опустил голову.

— Ну что ж, собирайся, браток, — положил ему на плечо узловатую ладонь Илько Суперека. — Придется, как гов-ворится, давать нам отсюда деру. Не будет, видать, из казака наймита.