Александр Глушко – Кинбурн (страница 20)

— Впервые вижу такого старательного работника в своей экономии, — сказал он доброжелательно. Это был почти ровесник Чигрина, широкоплечий, с туговатым румяным лицом. Жесткие, коротко остриженные волосы, прямой нос, твердый, резко очерченный подбородок выдавали в нем человека энергичного, волевого.

— Душу захотелось отвести, — смутившись, сказал Андрей. — Коней люблю.

— Вижу, знаешь толк в работе. Ячмень вымолотил чисто. И упряжь привел в порядок.

— Что там приводить? — пожал плечами Андрей.

— Не говори, дело знаешь. А мне такие люди в экономии позарез нужны.

— Я случайно... — начал было Андрей.

— Вон сколько земли, — будто и не услышал этих слов человек, — а обрабатывать некому. Луг — три с половиной тысячи десятин — так на этот раз и не скосили.

— А вы... — замялся Чигрин, — кто будете? Хозяин?

— Угадал. Помещик. И беру тебя... — Он сделал паузу. — Конюшенным. Зайди к эконому и скажи ему, что я так распорядился. Пускай проводит на конюшни, в шорную мастерскую, он знает куда. Сегодня же и начинай.

Чигрин даже оторопел от неожиданности. Сам думал наняться на неделю-другую, чтобы подкормиться малость, подработать на дорогу. Но они в помыслах не имел оставаться навсегда в помещичьей экономии, даже конюшенным. Снова шею в ярмо? После того как едва вырвался? Нет, пускай здешний помещик подыщет себе кого-нибудь другого. Его уже никто не обманет.

— Простите, — вежливо поклонился он, — не выпадает мне оставаться. Дальняя дорога.

Настораживала неотступная ласка молодого пана, его поспешность и самоуверенность, Распорядился, вишь, как своей собственностью:

— Отказываешься?! — уставился он в Чигрина серыми, с зеленоватым оттенком глазами. — От такой работы? На-апраасно. Подумай. Через год-два экономом будешь.

— Это не по мне шапка, — сдержанно ответил Андрей.

— Почему не по тебе? — удивленно переспросил помещик, откинув лобастую голову. — Молодой, расторопный, сильный, — перечислял достоинства Чигрина. — А люди силу уважают, буду подчиняться.

— Не привык я помыкать другими, — отбивался Андрей.

— Научишься.

— Душа не лежит.

Румяные щеки молодого пана будто выцвели, живые глаза приугасли.

— А может... ты бегле-ец и бои-ишься пого-они? Наказания? — спросил, нарочно растягивая слова.

— Нечего мне бояться, — с достоинством ответил Чигрин. — Я не грабитель, не вор и волен в своих действиях.

Он сожалел уже, что искусился работой на помещичьем гумне, что не удержался, увидев разгоряченных коней, к которым всегда был неравнодушен. «Подтолкнул же меня леший! — укорял себя мысленно. — Прошел бы мимо экономии — и не довелось бы теперь объяснять, кто ты и откуда». Но помещик к превеликому удивлению, не стал придираться.

— Люблю упрямых, — сказал задиристо, будто и не сверкнуло только что подозрение в его глазах. — Жаль, что не остаешься. Но я насиловать не буду. Вольному — воля. А надумаешь, — прикоснулся к бугристому плечу рукой, — приходи. Я запомню тебя.

Шурша мягкими юфтевыми сапогами, к которым пристала солома, молодой барин упругой походкой направился через гумно к конюшне, где его ожидали рессорные дрожки с кучером на передке.

Андрей тоже пошел, только в противоположную сторону. Просто не верилось, что так легко отпустил его предприимчивый помещик, и снова перед глазами широкая степь, дороги принадлежащие ему, сколько он помнит себя. Радуясь воле, забыл и про экономию, и про неприятность, в которую чуть было не попал. Видел на горизонте какие-то дымы и думал что, возможно, там, среди людей, скоротает ночь, раздобудет краюшку хлеба. Откуда же нашему путнику было знать, что и ночлег, и ужин ему уже обеспечены. Не такие, как ему хотелось бы, однако всегда ли хлипкие лодочки наших стремлений прибиваются к желанному берегу?

Возле конюшни молодого пана уже ждал пожилой эконом. Угодливо поклонился. Круглые мышиные глаза подобострастно посматривали из-под жиденьких рыжеватых бровей. Лицо помещика передернулось брезгливой гримасой. Взгляд его стал жестким.

— Ты знаешь повеление наместника нашего князя Григория Александровича Потемкина? — спросил, не здороваясь.

— Как не знать. Посланцы его сиятельства зачитывали накануне, — сказал вялым голосом. — Приезжали рыдваном аж из Кременчуга. Требовали на строительство Екатеринослава пять душ. А где их возь...

— Хочешь поссорить меня с Потемкиным? — прервал его помещик. — Этого еще не хватало. Ищи! Государыне прислужимся, должен был бы помнить об этом. Или, может, самому захотелось в каменоломни?

Эконом даже вздрогнул.

— Двух мужиков сегодня же отправлю, хотя они и будут упираться, — пробормотал испуганно.

Молодой хозяин смерил его презрительным взглядом.

— Будут упираться!.. Ворон меньше ловил бы.

— Верчусь ведь с утра до вечера, дохнуть некогда, — оправдывался эконом, не поняв намека.

— Пустая суета ничего не стоит, — продолжал отчитывать помещик, — к чужим внимательнее бы присматривался. Сколько их слоняется по дорогам, а вы здесь — как сонные мухи.

Он подошел к дрожкам, бросил свое гибкое мускулистое тело на кожаное сиденье.

— Парубка, который молотил конями, видел, надеюсь? Так он за троих мужиков сойдет, — сказал, трогаясь. — Поговорил бы с ним. Только, — многозначительно улыбнулся, — осторожнее, а то самому шею свернет.

В приугасших глазах обескураженного эконома вспыхнули желтоватые огоньки.

— Не свернет... — прошептал самому себе, провожая взглядом хозяйский экипаж.

Андрей конечно же не мог видеть, что происходит в экономии, не слышал этого разговора. Дорога петляла между пологими холмами, за которыми слева посверкивало в лучах солнца русло Днепра, и Чигрин, узнавший от Журбы о восстановлении Коша, невольно посматривал, не появятся ли над рекой хоть какие-нибудь приметы будущего казацкого пристанища. Был уверен, что ничего там не строят, что старика ввели в заблуждение, пустил кто-то сомнительный слух, а он и поверил. Сам давно уже не жил химерами. Он видел, как вырастают на черноземах, будто грибы после дождя, помещичьи имения, как разделяют межами, режут тяжелые плуги ковыльную степь, по которой еще совсем недавно гарцевали казацкие и татарские кони. У него было одно желание — поскорее добраться до родного края, а там, надеялся он, найдет работу для своих рук, даст волю молодой силе. Верил, что на земле детства будет чувствовать себя увереннее, свободнее, хотя и не представлял, какие перемены там произошли и что он увидит на Гарде или на Кинбурнском полуострове. Как бы ему хотелось быть в это время вместе с Петром Бондаренко — первейшим своим другом! Не мог простить себе, что не уговорил товарища, не развеял его мрачные мысли и намерения, легко отпустил его к уединенным монастырским монахам. О Ярине же и вспоминать боялся. Нес в своем сердце щемящую боль разлуки с девушкой, но не разрешал разгораться фантазии, чтобы зря не бередить исстрадавшуюся душу.

Дорога всегда навевала на Чигрина разные мысли, легко перебрасывала его то в прошлое, подернутое прозрачным маревом забвения, то в будущее, ускоряя течение времени. И когда, точно гром среди ясного неба, раздался топот, стук, зазвенели железные стремена, засвистели и защелкали в воздухе кнуты и арканы, он сначала не мог понять, что случилось, где он, откуда взялись здесь расхристанные всадники. Сколько их было — пять, шесть или, может, все десять? Не считал, потому что слетелись, как воронье на добычу, затопали, застучали со всех сторон, преградили ему дорогу на взмыленных конях. Видел лишь потные, разгоряченные быстрой ездой лица, нахальные глаза, жадно впивавшиеся в его высокую крепкую фигуру.

— Вяжите его! — сердито крикнул кто-то позади, и в тот же миг Андрей почувствовал, как на спину будто тяжелый мешок бросили.

От неожиданности он даже пошатнулся, но все же на ногах устоял. Напряг мышцы, резко распрямился. Оторопелые преследователи увидели, как здоровенный, пузатый шорник, не удержавшись на парне, неуклюже распластался на шляху. Андрей, крутанувшись, ударом кулака сбил с ног еще одного человека, который преградил ему дорогу, держа наготове толстый канат, и кинулся вперед между конскими головами и крупами, но на руках у него уже повисли гирями, навалились лихорадочно со всех сторон.

Связанного подвели к мажаре[42], подкатившей следом за всадниками. В ней на охапке соломы сидели закованные в деревянные скрипицы[43] знакомые уже Андрею пахари. На припухшей челюсти отца запеклась кровь, глаза смотрели сурово, отчужденно. Сын растерянно крутил белесой головой, будто надеялся увидеть кого-нибудь доброго и справедливого, кто вызволит их из беды, разобьет наконец тяжелые деревянные путы. И когда запыхавшиеся челядинцы их пана эконома подтолкнули к мажаре укутанного, как младенца, канатами Андрея Чигрина, мальчишка даже дыхание затаил.

— Отец, посмотрите, — шепнул, опомнившись, он. — Это же путник, которого...

— Вижу, не слепой, — буркнул тот, не поворачивая головы. — Одна, выходит, у нас дорога. — И помолчав, добавил: — Только беда у каждого своя.

— Подсобите! — крикнул своим мрачным сообщникам вспотевший толстяк, который мешком упал со спины Андрея на дорогу. Тяжеленный же, как колода.

Вместе, сопя, бросили Чигрина в мажару. Двое уселись рядом, остальные сбились в кучу, с любопытством и не изведанным до сих пор испугом рассматривали поверженного уже, беспомощного в своей неподвижности парня.