Александр Гера – Набат 3 (страница 4)

— На соседней улице тебя ждет «жигуленок», номер два поля шесть. Больше Бехтеренко ничего не сказал. С Богом, Судских, хоть ты и дурак, — сжалилась она, поцеловав на прощание в губы. Поцелуй был сухим, и на улице его тотчас смыли струи ливня.

Мотали кронами деревья, малые деревца гнулись под сильным ветром и потоками воды. Сумасшедший ураган ликовал, носился с крыши на крышу, громыхая железом, разражаясь молнией-змеей. Казалось, хляби небесные получили увольнительную и развлекаются всласть с малюсеньким человечишкой.

Судских изрядно вымок, пока выбрался на соседнюю улицу. В самом деле, в боковой аллее стоял синий «жигуленок» два ноля шесть. Стоял посреди огромной лужи, и Судских сразу промочил ноги по щиколотки. До того ли сейчас…

Его ждали. Водитель молча кивнул, выждал, пока мимо в потоках воды проследовали один за другим два джипа, и только потом выжал сцепление. Выруливал он из аллеи сосредоточенно, стараясь углядеть в зеркальце обзора что-либо движущееся. Судских не рискнул заговорить с ним.

Только на трассе водитель повернул лицо к Судских и сказал, будто ставя дурной диагноз пациенту:

— Игорь Петрович, мне велено отвезти вас в Балашиху. Вас должны встретить. Больше ничем помочь не могу.

Судских кивнул. Больше знать не положено ни водителю, ни ему. Так разложились земные пути.

Опять он в бегах…

Дворники едва разгребали потоки воды на лобовом стекле.

Постылая дорога…

1 — 2

Шекспировский вопрос — быть или не быть? — в России умы не занимал. Одни в театр не шли, другие шли прямо в гамлеты. Такое было среди тех, кто мало-мальски почитывал книжки. Среди основной массы живущих россиян так вопрос вообще не ставился, в лучшем случае — как быть? Кто не получал зарплаты или пенсии, не копал картошку на собственных шести сотках, тот сразу попадал в разряд «не быть». Значит, хоть на паперть. По кто примет в свою когорту конкурентов? Нищие в России сразу попали в престижный класс бизнесменов. Маскируясь под беженцев из Таджикистана и Крыма, под сирых и увечных. они зашибали хорошие деньги у сердобольной публики, которая, несмотря на все потрясения, так и не перевелась в России. Так и было: одна часть общества, живущая без царя в голове, пошла за подаянием, а другая часть, живущая надеждой на хорошего царя, безголово раздавала последние медяки хитрым приспособленцам. Просили по-всякому, многое зависело от места. Чубайсу, например, подавали хорошо, в рублях и зеленых, хуже Немцову или востроглазенькому Кириенке. Эти все еще тешили себя иллюзией, будто идут они в музыкальную школу на скрипочке пиликать и немножко задержались на перекрестке, поиграть публике и на мороженое заработать, а потом они снова вернутся в светлую жизнь. Подавали им плохо. Тут особый имидж нужен, чугунный. Брать — так миллионы, драть — так чтобы пух летел и что попадется, на королеву не уповать, завалящую имиджмейкершу Таню, например. Бог увидит — больше даст. А Бог насмотрелся на все российские чудеса-перекосы да как шарахнул ураганом по Москве, мало не показалось. В кои-то веки валило дерева по столице, рвало провода и переворачивало автомобили. Кресты на церквах погнуло! И хоть бы хны! Попы не отпевали, прихожане отмалчивались, а выжившему из ума президенту пели многая лета. Вот! И хоть бы хны! А потому что Россия жила не по законам разумности, а по принципу — нас без хрена не возьмешь. Тут не клановые установки, не тейповые уложения, а прочное российское разгильдяйство. Откуда оно взялось? Оттуда. Из древних времен. Цари не хотели замечать умного народа, народ не замечал глупых царей, а всеядный зверь тем временем пожирал саму Россию вместе с крестами на храмах, умами и портками.

«Кто имеет ум, тот сочтет число зверя…»

А кто имеет ум? Как раз умных россиян во власть никогда не допускали. И в вожди, между прочим. Умный человек крикливым не бывает, на трибуну или белого коня не полезет. Он тачает свои сапоги и помалкивает. В вожди идут удалые, безрассудные. И зачем такому рассудочные? Ни стопки выпить, ни с бабами похулиганить. Квелые они, эти умные, как Явлинский, право слово. А с глупым если казну пропьешь, есть повод похмелиться, на мозги капать не станет, а рассольцу поднесет заботливой рукой.

И какие такие жидомасоны собираются сломить Русь? Только себе хворобу наживут. Разгильдяйство — это мета-ваттная сила, а россияне привыкли, иммунитет имеют. Такой вот имидж. Не жили хорошо и начинать не стоит. Вкусили гайдаровских иллюзий и закручинились. Достал змей — искуситель…

— Приехали…

Судских отрешился от дум, едва «жигуленок» заскрипел тормозами. Приехали.

— Тут, Игорь Петрович, место встречи. Всего вам хорошего.

Судских открыл дверцу, и стена дождя разом обвалилась. Выходил он наружу, будто из аквариума наоборот, и сразу понял: Всевышний отодвинул время годом назад. Из ливневой ночи Судских попал в пекло июньского дня девяносто восьмого года. Он определил год по неприметным чуждому глазу деталям. Девяносто девятый стал голом пробуждения, прокручивания механизмом и подкручивания гаек. Не надеясь на помощь заграницы, честно сказал президент россиянам: хватит бить баклуши, что есть, с тем и жить будем, а ходить по струнке я вас обучу, не хотите — заставлю. Заставил, поскольку никто не хотел, лаже самые нищие. Попрошаек разогнал, предварительно отняв выручку. И как-то сразу улицы посвежели, помолодели хмурые лица. Теперь же Судских увидел напротив ворота воинской части, двоих солдат руки в карманы и понял: прошлый год, военные в стадии ступора. Уже голодные. но еще не волки.

Рядовые стояли с унылыми лицами и так же уныло соображали: выпросить у этого штатского закурить или не даст?

— Чего ищем, дядя? — спросил один, примериваясь к основному вопросу о куреве.

Судских отмахнулся без слов и медленно пошел вдоль кирпичного забора части.

— Закурить-то дай, — окликнул другой с уходящей надеждой.

— Не курю, извините, — бросил за плечо Судских, но остановился, делая вид, что заинтересован объявлением на столбе, хотя на самом деле намеревался послушать болтовню солдат и определиться.

«Продается ротвейлер-сука в хорошие руки. Недорого. Самим есть нечего. Хорошая сука, не пожалеете».

— Вежливый, сука, — сказал один рядовой другому, критически оценив наряд Судских. — Приблатненный. Такие не дают. Если только разговор затеется.

— Не затеется, не видишь, что ли, из боевиков дядя. Наверное, к баркашам приехал.

— А давай до баркашей дойдем? Может, у них разживемся?

Нашел, бля! Ты че, в натуре? Не курят они. Правильные…

— А меня зовут к баркашам. Я, бля, накачанный, травку не палю. Дембель — и к ним.

— И меня зовут, в натуре. Только я подумаю. Они Ельцина скинуть хотят. Заваруха, бля, на фига мне оно?

«Ельцин? — удивился, услышав, Судских. — Не может быть! Ельцин стал президентом? Господи, да какой безглазый его выбрал! И не знаю даже, кто еще так русских ненавидит…»

«…Чтобы мой избранник ангелом показался по сравнению с теми, кого вы сами себе на голову усаживаете», — вспомнил он.

Вспомнил и другое. Он в третий класс ходил, мать на стройке работала. Возвращалась домой и тихо плакала. «Мам, кто тебя обидел?» — «Никто, сынок, жизнь обидела. Прораб у нас, Ельцин, бабник и выпивоха. Наряды режет и в бытовку тащит». — «Зачем тащит?» — «Ой. не спрашивай, мал еще, и не знать бы тебе про ото…» Запомнилась фамилия. Образ вылепился: поганый кривоногий мужик с лапищами ниже колен. Повзрослел, образ стерся, но помнил: прораб Ельцин обижал мать.

Когда Воливач пригласил работать в органы и создал УСИ, фамилия обидчика всплыла: первый секретарь МГК. Сверился с архивами — да, бывший прораб-строитель, мать под его началом работала. Ну, в руководящие партийные звенья попадали самые Сволочные и бессовестные, это неудивительно, только на волне горбачевских реформ попер Ельцин в лидеры. Толпе нравился — не кривоногий, не ущербный. Говорун и партийный отщепенец. Воливач забил тревогу, и не антипатии Судских помогли: в картотеке Воливача хранились штучки похлеще антипатий, грех мерзавцу давать дорогу к власти. Операцию по устранению проводил лично Судских: экс-прораба, пьянющего в стельку, отловили в Москве-реке и сдали милиции. Пятнадцать суток и огласка и прессе. Выходит, выплыл.

«Лихую кару придумал для меня Всевышний, — осознал Судских. — И что там для меня — всей стране кара. Злее не придумаешь».

Круче материнских слез запомнились ненавидящие глаза, когда Судских передавал обидчика в руки милиции. «Сука русская, — прошипел он ему. — Всех сгною!»

Виртуальный поток вынес Ельцина. Тот же поток нес Судских в руки экс-прораба. Теперь замордует…

«Где же встречающий?» — забеспокоился Судских. Дошел до конца забора и перебрался через дорогу, в аллею, обсаженную тополями. Там и кое-какая прохлада держалась, и не было любопытных глаз. Одежда Судских к пеклу не подходила.

Сидящего на скамейке человека он узнал сразу и очень удивился: долговязый Георгий Момот собственной персоной! В пятнистой форме и армейских ботинках. Ну и дела…

«Уж не меня ли ждет? недоумевал Судских, подходя ближе. — Не хотелось бы, но чем черт не шутит, когда Бог спит…»

— Здравствуйте, Георгий Георгиевич, какими судьбами? приветствовал Судских первым.

— А-а… Старый знакомый, — не особо обрадовался встрече Момот. — Я-то ладно, а вас как сюда занесло?