Александр Генис – Фашизмы (страница 11)
Так Япония проповедовала паназиатский расовый идеализм и ставила перед собой задачу освободить желтых братьев от насилия белых империалистов.
В этих терминах оккупация Кореи, например, трактовалась как возвращение в семью блудного сына (сестры).
«Форсированная ассимиляция сопровождалась усилением дискурса о „похожести“ корейцев и японцев — об общих предках и общих языковых корнях, — который выражался в официальном лозунге «Япония и Корея — одно тело» („Найсэн иттай“). Утверждалось, что корейцы неотличимы от японцев по антропологическим признакам — строению и размерам тела и черепа и их соотношению».
Ничего этого я не знал, из-за чего попал впросак на встрече в Токийском университете.
— Вы отличаете нас от корейцев? — спросила меня японская студентка.
— Конечно! — с наигранной уверенностью наврал я, чтобы хозяева не подумали, что для нас все азиаты выглядят одинаково.
— А мы — нет, — удивилась девушка и тут же добавила, — но японцы и европейцев не различают, поэтому в стране не было антисемитизма — все белые на одно лицо.
Завладев колониями, Япония еще не очень знала, что с ними делать. Захваченный Тайвань, который сегодня стал одним из отличников прогресса, казался мало к чему пригодным: в 1897 году японский парламент обсуждал вопрос продажи Тайваня Франции.
Утратившие остров китайцы тогда тоже не слишком переживали.
«Государственный деятель по имени Ли Хунчжан пренебрежительно отнесся к передаче Тайваня Японии, заявив цинской императрице Цыси, что „на острове Тайвань не поют птицы, а цветы не пахнут. Мужчины и женщины не внемлют ни долгу, ни страсти“».
Сперва Европа, подыгрывая японцам, приняла их в свой привилегированный клуб. Когда наш Гарин-Михайловский в конце XIX века отправился в кругосветное путешествие, то, добравшись до Тихого океана, обнаружил, что на английском пароходе китайцев кормили с матросами, а японцев — с пассажирами.
Упиваясь успехами, японцы поверили в свою исключительность. Их «лишней хромосомой» стало происхождение. Япония выделялась из всех стран мира, потому что ее создали боги, один из которых — император. Так подлинной религией японцев всех классов стал экзальтированный до пародии патриотизм.
Мисима, лучший, как многие считают, автор послевоенной Японии, написал на эту тему знаменитый рассказ, который так и называется — «Патриотизм» (на русском он известен в замечательном переводе Г. Чхартишвили). В нём подробно и с восторгом описывается традиционный обряд самоубийства супружеской четы, которая приносит себя в жертву родине и императору. Но еще до харакири мирный быт этой семьи Мисима описывает так, что рассказ кажется списанным у Сорокина:
«В гостиной первого этажа, на алтаре, стояла фотография императорской фамилии, и каждое утро, перед тем как поручик отправлялся на службу, молодые низко кланялись портрету».
В этом рассказе действие происходит в 1936 году, за тридцать лет до того, как он был написан. Но вот фрагмент лучшего эссе о Японии — «Похвала тени» (1934) — Дзюнъитиро Танидзаки, классика предыдущего поколения, которое он написал в эпоху формирования милитаристской идеологии:
«Если бы у нас были собственные физика и химия, то развитие техники и промышленности, основанных на них, возможно, пошло бы совсем иным путем, в повседневном употреблении появились бы машины, химикалии, технические изделия и пр., более отвечающие нашим национальным особенностям».
При всей утонченной изысканности автора, создавшего из культуры своей страны эстетическую утопию, в его идее сугубо национальной науки и техники узнаются черты гитлеровской борьбы с еврейской физикой и сталинской войны с космополитизмом.
О том, что это заболевание было не повсеместно, говорит рассказ моего любимого Акутагавы «Генерал». Его герой — легендарный военачальник Нóги, взявший ценой колоссальных потерь Порт-Артур во время Русско-японской войны. Но сперва мы встречаем его солдат, беседующих накануне боя:
«— Да, все мы готовы отдать жизнь за родину.
— За что, не знаю, знаю только, что готов отдать.
Этим настроениям способствовали, во-первых, сила японского духа — „ямато-дамасий“ — и, во-вторых, сила водки».
Чуть позже мы видим и слышим победителя:
«Увидев труп товарища, солдат поставил ему на грудь ногу и вдруг громко захохотал. Этот хохот в свирепом треске ружейного огня прозвучал жутко.
— Банзай! Да здравствует Япония! Черти сдаются! Противник разбит! Да здравствует N-ский полк! Банзай! Банзай!
Он кричал и кричал, потрясая винтовкой, и не обратил внимания даже на взрыв ручной гранаты, расколовшей мрак перед его глазами. При свете взрыва обнаружилось, что это рядовой Хорио, который в разгар атаки, раненный в голову, видимо, сошел с ума».
И наконец появляется сам генерал, при виде которого рассказчик переходит на язык западного скепсиса.
«В голове у него всё время звучали слова некогда любимого писателя Стендаля: „Когда я смотрю на увешанного орденами человека, я не могу не думать о том, какие жестокости пришлось ему совершить, чтобы добыть эти ордена“».
В музее Ясукуни висит огромная карта военных сражений. Как всюду, своя страна на ней занимает центральное место. Но и при этом в глаза бросается несопоставимость противников.
— Что мы имели в виду? — ахнула моя переводчица, глядя на карту. — Япония — такая крохотная по сравнению с огромной Америкой. Как она решилась напасть на американцев?!
Отвечая на этот вопрос, Рут Бенедикт объяснила официальную позицию милитаристского правительства, начавшего войну. Грандиозное преимущество американских ресурсов никак не отменяло перспективу победы, потому что она не зависит от материальных преимуществ:
«Корабли и пушки считались лишь внешней демонстрацией нетленного Японского Духа. Они служили символами точно так же, как и меч самурая был символом его достоинства».
О том, как пестуют этот самый дух, рассказывает масскульт того времени. Мне повезло о нём судить по устроенной Японским центром Нью-Йорка выставке довоенного быта, которую можно считать обзорным уроком по модернизации страны.
Красноречивее всех о переменах говорят и проговариваются мелочи: мода, утварь, антураж, устройство дома — и атмосфера внутри него и снаружи.
Между двумя мировыми войнами Япония ринулась догонять своего главного соперника, которого ненавидела и которому завидовала в равной степени. Америку японцы представляли себе в основном по Голливуду. Об этом можно судить по нарядам. Элегантные кимоно, но вместо хризантем и Фудзиямы на бесценных шелках вытканы звезды американского немого кино и герои отечественных самурайских фильмов. Это всё равно как ходить в сарафанах с портретом Брэда Питта и косоворотках с профилем Никиты Михалкова.
Привычка носить самое дорогое на себе сказалась на всех деталях непростого японского костюма. Широкие пояса-оби изображали высшие достижения тогдашней цивилизации: немецкие дирижабли и нью-йоркские небоскребы, а также сюжеты Берлинской Олимпиады 1936 года.
Западный спорт, столь непохожий на национальные виды, захватил тогда Японию. Отсюда — статуэтки футболистов. Однако на медалях, изображающих атлетов, стоит не 1936-й, а 2596 год — считая от основания Японии.
По всему видно, как страна, одержимая национальной идеей, искала компромисс между космополитическим стилем и традицией, причудливо перемешивая их в быту и в обороне. О последней свидетельствует милитаристский мотив — журавли, которые упоминались в названиях всех японских авианосцев. О первом можно судить по популярной марке сигарет «Сияние», пачки которых украшало восходящее над молодой империей солнце.
Державной идеологии противостояли конкурирующие ценности: секс и мода. Японка с рекламных плакатов смешлива, с короткой стрижкой и дерзким взглядом. Она напомнила мне рабфаковку, но в кимоно. Впрочем, тогда его носили с туфлями на шпильках. Уровень эклектики такой же, как у джина с квасом или текилы с рассольником.
Когда прогресс зашел дальше, реклама показала японских див на лыжах, под парусом или за стойкой бара. Сменив кимоно на платья, они демонстрировали особый изыск уже чисто западного наряда — застежку-молнию (в старой Японии и пуговиц не было).
Другой чертой, которая, по мнению рекламного художника, делала женщину современной и желанной, была сигарета. Она намекала на роскошную жизнь недоступного и желанного Запада. У японцев он назывался «Фурорида» и помещался, как легко догадаться, во Флориде. Судя по рекламе, в этом краю жили одинокие красавицы, всегда сидевшие за коктейлем и обмахивавшиеся веером с восходящим солнцем (уступка цензуре).
Характерно, что в европейском костюме японки идут рядом с мужчиной, а в кимоно держатся позади него. Я проверил это на себе. Когда мы с женой нарядились для фотографа в традиционные костюмы, выяснилось, что я широко шагаю, придерживая рукой меч, а она в тесно запахнутом кимоно и деревянных сандалиях может только семенить, утыкаясь мне в спину.
Для живых, а не рекламных японок существовал реальный, но тоже нелепый мир домашнего уюта, который изрядно портила западная мода. В японском доме, где тогда еще спали на татами, появилась западная гостиная с европейской мебелью и непременным пианино. Толку от этого было мало, потому что сидеть на стульях или за роялем мало кто умел. Мучения и расходы окупал престиж.