Александр Гарцев – Взгляд (страница 3)

Вьюга наклонила голову. Приняла.

Он посмотрел на Ветра.

— Ты — охрана, — сказал он. — Ты молод. Ты быстр. Ты будешь с молодыми. Вы будете ходить по кругу. Близко. Далеко. Вы будете видеть всё. Слышать всё. Вы будете предупреждать.

Ветер поднял голову. Его глаза блеснули. Он принял. Но Сизый видел: в нём всё ещё живёт мальчишка. Мальчишка, который хочет мести. Это опасно. Но это — его путь. Он должен пройти его сам.

Сизый посмотрел на молодых — Клыка, Тень, Рыка, Серую. Четверо. Голодные. Нервные. Верные.

— Вы — с Ветром, — сказал он. — Вы — его глаза. Его уши. Вы — стена.

Они приняли. Молча.

Сизый посмотрел на Кутума.

— Старики — в логове, — сказал он. — Ты — смотришь за щенками. Ты — учишь их. Ты — помнишь. Если что-то случится — ты уведёшь их. Глубоко. Далеко. Туда, где нас не найдут.

Кутум кивнул. Он понял. Он знал: это — его последняя роль. Хранитель. Пастух. Память.

Сизый снова обошёл стаю. И остановился в центре.

— Мы — волки, — сказал он. — Мы не едим падаль. Мы не предаём. Мы не бросаем своих. Мы помним. Мы ждём. Мы — стая.

Он замолчал. И все замолчали. Даже ветер за входом стих. Даже луна, казалось, замерла.

Потом Кутум поднялся. Подошёл к Сизому. Лизнул его в морду — медленно, нежно, как лижут щенков. И лёг. Стая начала расходиться. Молодые — к выходу, на снег. Вьюга — к Сизому. Ветер — за ними, но не близко. Он всё ещё думал. Всё ещё решал.

Сизый остался один. С Вьюгой. Они легли у входа в логово. Рядом. Бок о бок. Она смотрела на него. Он смотрел на неё. Они не говорили. Им не нужно было.

Он видел её глаза — жёлтые, умные, тёплые. В них была жизнь. В них была верность. В них была любовь — если волки умеют любить. А они умеют. Сизый знал это. Он помнил Ласку. Он помнил, как её глаза гасли. Он помнил, как смотрел в них до конца.

Теперь он смотрел в глаза Вьюги. И знал: это — их последняя зима вместе. Не потому, что она уйдёт. Не потому, что он уйдёт. А потому, что так бывает. Так всегда бывает. Волки живут недолго. Волки любят один раз. Волки помнят всегда.

Он прижался к ней. Она лизнула его в шею. Они закрыли глаза. Снег падал за входом — тихо, бесконечно, равнодушно. Лес молчал. Луна смотрела. Где-то далеко, за рекой, за болотом, за деревней, человек по имени Гурий Пахомов спал. Ему снились волки. Он улыбался во сне.

А Сизый и Вьюга лежали рядом. И знали. И ждали. И помнили.

Так было. Так будет. Так — всегда.

Глава 4. Человек с ружьём

Утро пришло серое, мглистое, без солнца.

Туман стоял над деревней Крутая Гора, густой и вязкий, как молоко. Он выползал из низин, поднимался к крышам, стирал границы между небом и землёй. Дым из труб не поднимался вверх — стлался по земле, цеплялся за заборы, пах горьким, сырым берёзовым дымом. Мороз ослаб. К полудню обещалась оттепель — та самая, что превращает снег в грязь, а дороги в месиво. Лес готовился к этому: ветви отяжелели от влаги, снег на них осел, потемнел. Тишина стояла влажная, глухая, как вата в ушах.

Изба Гурия Пахомова стояла на самом краю деревни — там, где дома уже кончаются, а лес начинается. Ему так было удобно. Он не любил людей. Он любил лес. В лесу всё было честно: ты охотишься — или охотятся на тебя. С людьми всё было сложнее.

Он сидел за столом. Перед ним лежало ружьё — старое, но ухоженное, с деревянным ложем, тёмным от времени и масла. Он чистил его медленно, тщательно, привычными движениями. Шомпол ходил в стволе ритмично, со скрипом. Пахло оружейным маслом — резким, металлическим, знакомым. Этот запах был с ним всю жизнь. Отец пах так же. Отец учил его чистить ружьё прежде, чем учил стрелять. «Ружьё — оно как волк, — говорил отец, пьяно улыбаясь. — Не почистишь — сожрёт тебя. Почистишь — сожрёт другого».

Гурий не улыбнулся воспоминанию. Он вообще редко улыбался. Лицо у него было длинное, худое, с глубокими складками у рта, с серыми, холодными глазами. Борода — седая, короткая, неопрятная. Он не следил за собой. Ему было всё равно. В лесу никто не смотрит на твоё лицо. В лесу смотрят на руки. На ружьё. На глаза. На то, дрогнет ли рука, когда придётся стрелять.

Рядом, на столе, лежала карта. Не настоящая — рисованная от руки, на куске старой клеёнки. Гурий рисовал её годами. Здесь были все тропы, все болота, все овраги, все логова. Он знал этот лес лучше, чем свои пять пальцев. Он знал, где зимуют волки. Знал, где их тропы. Знал, где их логово — то самое, под корнями вывернутой сосны, в глубоком овраге. Он нашел его три года назад. Не тронул. Ждал. Он всегда ждал.

Он посмотрел на карту. Провёл пальцем по изгибу оврага. Улыбнулся — одними губами, не глазами. Впервые за много лет. Это была не тёплая улыбка. Это была улыбка охотника, который знает, что дичь — рядом. Что дичь — не уйдёт.

Он знал про эту стаю всё. Восемь волков. Вожак — крупный, серый, с сединой на загривке. Пара — волчица с белой грудью. Молодые — трое или четверо. Старик — хромой, старый. Он видел их следы. Видел их метки. Он знал, сколько они едят, куда ходят, где спят. Он изучал их. Он уважал их. Он собирался их убить.

Шкура вожака стоила дорого. Не просто шкура — седая, крупная, с густым мехом. Такие шкуры покупали богатые люди — в Москве, в Питере. Они вешали их на стены. Они хвастались: «Настоящий русский волк. Вожак. Самый умный зверь в лесу». Они не знали, что этот зверь смотрит на тебя, когда умирает. Они не знали, что он не отводит глаз.

Гурий знал. Он видел это. Один раз. Давно. Он тогда был молод, глуп, стрелял быстро. Волк упал, но не умер сразу. Лежал на снегу, смотрел на него. Гурий подошёл. Волк не рычал. Не скулил. Просто смотрел. И Гурий не смог выдержать. Он отвернулся. Добил выстрелом в затылок. Потом долго не мог спать. Потом привык. Потом перестал отворачиваться. Теперь он смотрит. Всегда. Он считает это честным. Волк смотрит на него — и он смотрит на волка. Кто-то из них умрёт. Но оба будут смотреть.

Он закончил чистить ружьё. Собрал его. Зарядил. Патроны — крупная картечь. Для волка — в самый раз. Он проверил нож — длинный, острый, с деревянной рукоятью. Он всегда брал нож. Не для добивания — для свежевания. Он снимал шкуры быстро. Умело. Без спешки.

Он надел куртку — старую, армейскую, с потёртыми локтями. Надел сапоги. Надел шапку. Посмотрел в окно. Туман. Хорошо. Туман скрывает запахи. Туман скрывает звуки. Туман — друг охотника.

Он вышел из избы. Собака — старая лайка, полуслепая, спавшая у крыльца, — подняла голову, посмотрела на него, но не встала. Она знала: когда хозяин берёт ружьё, лучше не мешать. Она снова опустила голову на лапы. Гурий не посмотрел на неё. Он пошёл в лес.

Лес встретил его тишиной. Влажной, липкой, обманчивой. Снег под сапогами проминался с тихим хрустом. Гурий шёл медленно, вглядываясь в белые прогалины, в бурелом, в чащу. Он читал лес, как книгу. Здесь прошёл заяц — вчера, вечером. Здесь лиса мышковала — сегодня, рано утром. Здесь олень стоял — самец, молодой, сильный. Он не тронул. Ему нужны были не олени.

Он шёл по границе заповедника, туда, где начиналась территория стаи. Он знал, что здесь. Он знал, что они ходят здесь. Он чувствовал это. Он всегда чувствовал.

Через час он нашёл следы. Свежие. Ночные. Цепочка отпечатков — крупных, глубоких. Вожак. За ним — поменьше. Волчица. Потом — совсем мелкие. Молодые. Они ходили по кругу. Проверяли границу. Обновляли метки. Он видел метки — жёлтые пятна на снегу, на стволах, на камнях. Запах. Он чувствовал его даже носом — резкий, звериный, дикий. Он улыбнулся снова. Теперь — по-настоящему. Глаза блеснули. Азарт. Тот самый азарт, который он не чувствовал уже давно. Тот самый, ради которого он жил. Не ради денег. Ради этого. Ради охоты. Ради того момента, когда ты — и зверь. Один на один. Кто кого.

Он пошёл по следу. Осторожно. Беззвучно. Он знал: они могут быть рядом. Они всегда рядом. Они чувствуют его — он знал это тоже. Вопрос лишь в том, кто первым увидит. Кто первым сделает шаг. Он не боялся. Он никогда не боялся. Он уважал их. Но не боялся.

След вёл его через бурелом, через замёрзшее болото, через молодой березняк. Он шёл долго. Туман не рассеивался. Он стал ещё гуще. Мир сузился до нескольких метров — белых, мокрых, безмолвных. Гурий не останавливался. Он знал, куда идёт. Он знал, где они будут. Он уже видел это — в своей голове. Как он подходит к логову. Как вожак выходит навстречу. Как они смотрят друг на друга. Как он стреляет. Как волк падает. Как смотрит. Как умирает. Он видел это много раз. Но никогда — с этой стаей. С этим вожаком. Это будет хорошая охота.

Он остановился на краю оврага. Глубокого, заросшего ельником. Внизу, в темноте, угадывалось что-то — нора, логово, дом. Он не пошёл вниз. Не сейчас. Он просто стоял и смотрел. И чувствовал: они там. Они чувствуют его. Они ждут. Так же, как он. Он улыбнулся. Поправил ружьё на плече. Повернулся. Пошёл назад.

Он придёт снова. Завтра. Или через неделю. Или через месяц. Но он придёт. И тогда — конец. Для них. Или для него. Но кто-то из них не уйдёт из этого леса. Он знал это. Он принимал это. Он хотел этого.

Он шёл назад, и туман расступался перед ним. Где-то далеко, за лесом, за болотом, за деревней, в глубоком овраге, под корнями вывернутой сосны, волк по имени Сизый поднял голову. Он почувствовал. Человек. Близко. Он не зарычал. Не завыл. Он просто смотрел в темноту. И ждал.