Александр Гарцев – Ведунья (страница 3)

Но Марина отмахивалась от этого чувства. Она же помогает людям? Помогает. Она же берет не много? Не много. Она же не отказывает никому? Почти никому.

Почти.

Потому что были и те, кому она отказывала. Те, у кого не было денег совсем. Те, кто приходил с такими болезнями, на которые уходило бы слишком много времени. Те, кто просто не нравился ей с первого взгляда.

– Приходите завтра, – говорила она таким. – Сегодня много народу.

И они уходили.

А Марина закрывала дверь и возвращалась к своим тетрадям, к своим деньгам, к своей новой жизни.

И ни разу не оглянулась на правое плечо.

Глава 3 Богатство и слава

Осень в тот год выдалась на удивление сухая и теплая – северный край словно решил напоследок побаловать людей солнцем перед долгой зимой.

Марина сидела на крыльце своего дома и смотрела, как золотые листья облепляют лужи после недавнего дождя. На коленях у нее лежала раскрытая тетрадь, но она не писала – просто держала ручку на весу и думала.

Дом за ее спиной изменился до неузнаваемости.

Новая краска на наличниках – ярко-голубая, с белым, как у всех зажиточных людей. Новые занавески на окнах – тюлевые, городские, каких в их городке ни у кого нет. Новый забор – вместо старого, покосившегося, крепкий, штакетник крашеный.

Внутри тоже все стало другим.

Она купила мебель. Настоящую, не бабушкину рухлядь, а новую – стенку польскую с хрусталем, диван-книжку с блестящей обивкой, ковер на стену, чтобы глушил звуки и создавал уют. Телевизор «Горизонт» с большим экраном – теперь можно смотреть и «Время», и художественные фильмы, не ходя к соседям.

И машина.

Серая «пятерка» стояла у калитки, прикрытая брезентом, чтобы не выгорала на солнце. Марина выучилась на права за два месяца – знакомый инструктор из автошколы взялся заниматься индивидуально, за отдельную плату, конечно. Теперь она могла сама ездить за травами в дальние леса, не клянчить попутки.

Александра Васильевна, соседка, уже не просто поджимала губы, глядя на Маринино добро. Она откровенно злобствовала.

– И откуда что берется? – шипела она в магазине, стоя в очереди за хлебом. – Варвара-то Григорьевна век прожила, а такого не нажила. А эта, молодая, за год – вон как вымахнула. Не иначе как нечистым пахнет.

Бабки согласно кивали, но в очередь к Марине все равно ходили. Потому что помогало.

А Марина слушала эти разговоры краем уха и только усмехалась. Пусть шипят. Ей не жалко. Она свое знает.

Клиентов становилось все больше.

Теперь это были не только старухи из окрестных деревень. Приезжали из райцентра, из области, даже из Ленинграда – кто-то прослышал, кто-то передал знакомым, кто-то привез родственника.

Марина принимала строго по записи. И строго по тарифу.

Она завела толстую амбарную книгу, куда записывала имя, дату, сумму. Плата выросла – теперь она брала не сколько дадут, а сколько назначит. Для бедных – одна цена, для богатых – совсем другая. Но бедных становилось все меньше в ее расписании. Они занимали много времени, а платили копейки.

– Время – деньги, – сказала она как-то вслух, перебирая тетради, и сама удивилась этим словам.

Бабушка так не говорила. Бабушка говорила: «Каждому по нужде, каждому по совести».

Но бабушка жила в другое время.

Марина вздохнула и отложила тетради. Вспоминать бабушку стало почему-то тяжело. Раньше, в первое время после смерти, она видела ее во сне почти каждую ночь. Бабушка приходила, садилась на край кровати, гладила по голове и молчала. А теперь сны ушли. И бабушка ушла.

Остались только тетради и деньги.

– Марина Геннадьевна, к вам там женщина пришла, – заглянула в комнату соседская девчонка, которую Марина наняла за небольшую плату встречать пациентов и подавать чай. – Говорит, с самого утра едет, записываться не записывалась, но очень просит.

Марина поморщилась. Она не любила, когда без записи. Порядок должен быть порядком.

– Что за женщина?

– Молодая. С ребенком. Ребенок маленький, плачет. Говорит, муж бросил, денег нет, ребенок болеет, а в больнице не помогают.

Марина замерла.

Денег нет.

– Скажи, пусть приходит завтра. Сегодня уже все расписано.

Девчонка кивнула и исчезла.

Марина подошла к окну. У калитки стояла худенькая женщина в выцветшем плаще, прижимала к себе сверток – ребенка, укутанного в одеяло. Женщина смотрела на дом – на голубые наличники, на серую «пятерку» под брезентом, на новые занавески – и в глазах у нее было что-то такое, отчего у Марины защемило под ложечкой.

Откуда ты, тоска, пришла – туда и пойди, – всплыли вдруг слова из бабушкиной тетради.

Марина резко отвернулась от окна.

Она поможет завтра. Если придет завтра. Если найдет деньги. А не найдет – что ж, не она виновата, что жизнь такая несправедливая.

Женщина постояла еще немного, потом медленно пошла прочь, не оборачиваясь.

Марина перевела дух и вернулась к своим бумагам.

Вечером приехал Кирилл.

Она знала его шаги еще до того, как он постучал. Уверенные, тяжелые, хозяйские. Так ходят люди, которые привыкли, что им везде открыто.

Кирилл Олегович Решетников появился в их городке года три назад – приехал откуда-то с юга, сколотил кооператив, открыл сначала ларьки, потом магазин, потом еще что-то. Говорили, что он в доле с самим обкомом партии, что у него все схвачено, что его не тронут, даже если он при всем народе перекрестится на церковь, что вообще-то не положено.

Марина видела его несколько раз – высокий, чуть полноватый, с быстрыми темными глазами и дорогими часами на запястье. Он всегда был одет с иголочки, пах хорошим одеколоном и смотрел на людей немного сверху вниз, будто оценивал, сколько в них денег и на что они годны.

Сейчас он стоял на пороге ее дома, держа в руках огромный букет – хризантемы, белые, пушистые, таких в их городке не купить ни за какие деньги.

– Марина Геннадьевна, – сказал он с легким поклоном, – разрешите войти? Дело есть.

Она впустила.

Кирилл прошел в горницу, оглядел новую мебель, хрусталь в стенке, ковер на стене, одобрительно кивнул.

– Хорошо у вас. Со вкусом. Сами?

– Сама, – Марина села в кресло, жестом предложила ему диван. – Слушаю.

Кирилл сел, положил букет на край стола, откинулся на спинку.

– Я к вам, Марина Геннадьевна, с предложением. Серьезным. Вы женщина умная, дело свое знаете, люди к вам валом валят. А могли бы и не валом, а потоком. Организованным. С размахом.

Он говорил складно, уверенно, цифры называл такие, от которых у Марины захватывало дух. Кооператив, филиалы, выезды на дом к состоятельным клиентам. Эксклюзивное обслуживание. Высокие цены. Процентов отчисления – ей, разумеется, львиная доля.

– Я помогу вам с оформлением, с рекламой, с клиентурой. У меня связи, Марина Геннадьевна, такие связи, что вы и не мечтали. Через год у вас будет не просто дом – особняк. Не «пятерка» – иномарка. Подумайте.

Он ушел, оставив на столе букет и визитку с телефоном.

Марина долго сидела неподвижно, глядя на хризантемы. Белые, пушистые, пахнут дорого и чуждо.

Через год – особняк. Иномарка. Связи.

А за окном темнели руины монастыря. И в голову лезло совсем другое: не для зла, а для добра. Для людей.

– Для людей, – вслух повторила Марина и усмехнулась. – А кто сказал, что богатые – не люди?

Она встала, подошла к бабушкиному сундуку, открыла крышку. Тетради лежали на месте – старые, пожелтевшие, перетянутые ремешком. Она взяла верхнюю, раскрыла наугад.

«Аще который человек возомнит о себе много, яко силен и богат, и забудет о тех, кто ниже его, – того сила покинет. Ибо сила не терпит гордыни. Она как вода: течет туда, где ниже, где нужнее».

Марина захлопнула тетрадь.