Александр Гарцев – Подкаблучник (страница 2)

В этот момент в прихожей щелкнул замок.

Владимир вздрогнул и быстро свернул приложение. В кухню вошел Митя. Высокий, сутулый, в черной худи и с огромными черными наушниками на шее, как современный гладиатор, не снимающий доспехи даже дома. В одной руке он держал спортивную сумку.

— Привет, Сергеич, — бросил сын, направляясь к холодильнику. Он достал бутылку воды, даже не взглянув на отца.

— Привет, Дмитрий. Ты чего не предупредил? Я бы ужин приготовил.

— Да не надо, я в общаге поел. Мать улетела, я подумал, заеду, заберу свои зимние вещи, пока ты тут один не сошел с ума от тишины.

Митя захлопнул дверцу холодильника и наконец посмотрел на отца. Его взгляд был цепким, взрослым и пугающе проницательным. Он скользнул по лицу Владимира, по его сжатой челюсти, по руке, которая все еще лежала на столе.

— Она уже звонила? — спросил Митя. Не «мама», а «она».

Владимир промолчал. Этого было достаточно.

Митя вздохнул. Он подошел ближе, оперся руками о кухонный остров и посмотрел на отца сверху вниз. В этом жесте не было сыновней нежности, была лишь горькая, циничная констатация факта.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Сергеич? — тихо сказал Митя. — Ты думаешь, что если ты будешь достаточно удобным, достаточно терпеливым и достаточно богатым для неё, она однажды проснется и поймет, какой ты хороший.

Владимир поднял на него глаза.

— И что же, по-твоему, я должен делать? Выгнать её? Оставить без денег в чужой стране?

— Я думаю, ты должен перестать спонсировать её побег от реальности, — жестко отрезал Митя. — Она в Тель-Авиве пьет смузи за твои пятнадцать тысяч, а ты тут чинишь кран за двести рублей и трясешься как осиновый лист. Это не любовь, пап. Это соучастие в собственном уничтожении.

Слова сына ударили наотмашь. Владимир открыл рот, чтобы возразить, защитить свою позицию, свою любовь, свою жертвенность. Но слова застряли в горле. Потому что Митя был прав.

Сын посмотрел на него еще секунду, словно давая время осознать сказанное. Затем он развернулся, взял свою сумку и направился в свою бывшую комнату.

На пороге он остановился, достал наушники и надел их на уши, полностью отрезая себя от мира, который только что попытался спасти своего отца.

— Вещи заберу через час, — донесся его приглушенный голос из коридора.

Владимир остался один на кухне. Он посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Вместо дрожи внутри разлилась тяжелая, свинцовая пустота. Он понял, что его сын, девятнадцатилетний мальчишка, только что увидел его насквозь. И, что самое страшное, ему стало его жаль.

Владимир медленно встал, подошел к раковине и включил воду. Он долго смотрел, как она ровной, бесшумной струей льется в слив. Кран больше не капал. Но эхо в квартире становилось только громче.

Глава 3. Зеркало Виктории

Поздний октябрь. Вторник, около девяти вечера. За панорамными окнами пентхауса на двадцать втором этаже бесновалась холодная, промозглая московская осень. Мелкий, колючий дождь хлестал по стеклу, срывая с голых веток стареньких тополей во дворе последние желтые листья. Ветер гудел в вентиляционных шахтах, словно пытаясь найти лазейку внутрь.

Но внутри квартиры Виктории Игоревны Соловьевой царила другая реальность. Здесь пахло дорогим сандалом, нагретой кожей диванов и едва уловимым ароматом выдержанного совиньон блана. Теплый, приглушенный свет бра выхватывал из полумрака золотистые блики на бокалах и безупречный маникюр хозяйки. Это было царство абсолютного, выверенного комфорта, купленного за чужие, но очень большие деньги.

Алина сидела на краешке глубокого кресла, нервно теребя бахрому своего пыльно-розового кардигана. Она вернулась из Тель-Авива всего два дня назад. «Энергетика города оказалась слишком агрессивной для моего текущего состояния», — объяснила она сестре. На самом деле, гуру оказался мошенником, а деньги, переведенные Владимиром, растворились в воздухе, как и её иллюзии.

— Ты просто не понимаешь, Вика, — голос Алины дрожал, она сделала глоток вина, но оно не согревало. — Он мне перевел пятнадцать тысяч и сделал такое лицо, будто я у него отнимаю почку. Пятнадцать тысяч! За проработку родовых сценариев! Он же меня душит своей мелочностью. Он как... как старый, скрипучий комод.

Виктория лениво крутанула бокал в пальцах, наблюдая за янтарной жидкостью. Её идеальные, подтянутые черты лица выражали снисходительное участие. Она была старше Алины на четыре года, но выглядела на десять моложе, благодаря регулярным вливаниям, хорошему генетику и, главное, правильным мужчинам.

— Линочка, милая, — Виктория вздохнула, и в её голосе зазвенели нотки дорогой, отлакированной мудрости. — Я же тебе говорила. Володя — классический энергетический вампир. Он питается твоей жизненной силой, чтобы поддерживать свою иллюзию стабильности. Он боится твоего света, потому что на его фоне его собственная серость становится слишком заметной.

Алина всхлипнула, чувствуя, как сестрины слова, как бальзам, ложатся на её воспаленное эго.

— Но что мне делать? Я же не могу просто так взять и бросить его. А вдруг я ошибаюсь? Вдруг это просто кризис среднего возраста?

— Ошибаешься ты только в одном: ты всё ещё пытаешься его спасти, — Виктория поставила бокал на стеклянный столик с легким, уверенным стуком. — Настоящая жизнь, сестренка, там, где есть риск. Там, где горит огонь, а не тлеет уголь. Ты достойна страсти. Достойна мужчины, который будет носить тебя на руках, а не высчитывать копейки на бензин. Ты должна разорвать этот токсичный круг. Прямо сейчас.

Эти слова сработали как искра, брошенная в бочку с порохом. Внутри Алины вскипела знакомая, пьянящая смесь праведного гнева и ложной смелости. Она схватила телефон.

— Ты права. Я всё ему скажу.

Она набрала номер Владимира. Гудки шли долго. Наконец, он взял трубку.

— Да, Лин? — его голос был спокойным, слишком спокойным.

— Володя, я всё решила, — выпалила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо, как у героинь мелодрам, которые вот-вот хлопнут дверью. — Мы не можем так жить. Это не жизнь, это существование. Ты меня не слышишь, ты меня не чувствуешь. Я подаю на развод. Я хочу свободы! Я хочу жить!

Она замолчала, ожидая взрыва, мольб, хотя бы дрожи в его голосе. Но в трубке повисла тишина. Такая густая и спокойная, что она даже услышала, как на том конце тикают настенные часы.

— Хорошо, Алина, — наконец произнес он. Без нажима. Без эмоций. — Если ты так решила, я не буду тебя держать. Завтра съезжу к нотариусу, подготовлю документы.

Алина опешила. Сценарий рушился. Он должен был умолять! Он должен был обещать измениться!

— Ты... ты так легко с этим соглашаешься? — её голос предательски дрогнул.

— Я уважаю твой выбор, — ответил он. — Спокойной ночи.

Гудки. Короткие, равнодушные гудки.

Алина медленно опустила телефон. Внутри всё похолодело. Свобода, о которой она только что так пафосно кричала, вдруг обрела вполне конкретные, пугающие очертания. Съемная квартира. Отсутствие доходов. Зима на носу.

Она подняла глаза на сестру, ища поддержки, сочувствия, может быть, даже предложения пожить у неё пару месяцев, пока всё утрясется.

Виктория уже наливала себе вторую порцию вина. Она поймала взгляд Алины и слегка, почти незаметно, пожала плечами.

— Ну вот, видишь? Ты сделала первый шаг к себе, — сказала она, но в её глазах читалась холодная дистанция. — Это будет непросто, Лин. Но ты сильная. Ты справишься. Кстати, мне завтра рано вставать, у меня йога и завтрак с мужем. Он не любит, когда у нас в доме царит хаос.

Алина поняла всё. Виктории нужна была не сестра, а аудитория для её собственных теорий. Как только теория превратилась в проблему, требующую реальных ресурсов, дверь пентхауса мысленно захлопнулась перед Алиной.

Она осталась одна на краю дорогого кресла, за окном по-прежнему хлестал холодный октябрьский дождь, а в кармане у неё звенели лишь триста рублей мелочью на метро. Вселенная, как оказалось, давала очень четкие знаки. Просто она не хотела их видеть.

Глава 4. Точка невозврата

Ноябрь. Середина месяца. Поздний afternoon, когда солнце, так и не решившись пробиться сквозь свинцовые, низкие тучи, уже начинает уступать позиции ранним, промозглым сумеркам. В деревне, затерянной в ста километрах от Москвы, пахло едким березовым дымом, мерзлой землей и сыростью. Голые, черные ветви осин судорожно дергались на порывах ветра, словно костлявые пальцы, царапающие серое небо.

Дом Зинаиды Петровны стоял на самом краю улицы, упираясь задним двором в начинающийся лес. Старый, крепкий, сложенный еще при советской власти из добротного бревна, сейчас он казался Алине не уютным убежищем, а холодной, враждебной крепостью. Сквозь микрощели в рамах сквозило так, что не спасал ни пыльно-розовый кардиган, ни модные, но совершенно непрактичные замшевые ботинки, которые уже безнадежно испортились о местную грязь.

Владимир услышал этот дом раньше, чем увидел. Скрип калитки, лай старой дворовой шавки и, наконец, ровный, слегка натужный гул его «Тойоты», буксующей на замерзшей колее.

Он вышел из машины, тяжело хлопнул дверцей и глубоко вдохнул ледяной воздух. Он не брился два дня. Щетина делала его лицо жестче, а темные круги под глазами придавали ему вид человека, который перестал притворяться, что всё в порядке.