Александр Гарцев – Пирожки с капустой (страница 1)
Александр Гарцев
Пирожки с капустой
Глава 1. Приём граждан. Фрагмент.
Александр Леонидович Гусев ненавидел вторники. По вторникам были приёмы граждан, и по вторникам ему хотелось стать бесполым, бестелесным существом, которое умеет проходить сквозь стены и, главное, сквозь людские голоса. Голоса были одинаковые: жалобные, требовательные, плачущие, угрожающие. И все они требовали одного — чтобы он, Гусев, сделал что-то, чего он делать не умел, не хотел и, в сущности, не должен был.
Он поправил галстук, надел маску участливого чиновника (репетировал её перед зеркалом три года, добился идеала) и вышел в приёмную.
В приёмной пахло пирожками.
Это было странно. Пирожками здесь обычно не пахло. Здесь пахло отчаянием, казённым линолеумом и дешёвым кофе из аппарата, который давно следовало выкинуть. Пирожки были чем-то слишком живым, слишком домашним для этого места — стерильного, как операционная перед вскрытием.
— Кто крайний? — спросил Гусев у секретарши Зиночки, но вопрос повис в воздухе, потому что Зиночка смотрела не на него.
Зиночка смотрела на бабку.
Бабка сидела на стуле у окна, занимая собой ровно полтора стула, и аккуратно разворачивала узелок. Узелок был клетчатый, советский, из тех, с которыми в девяностые ездили за продуктами в Москву, а сейчас возят на кладбище поминать родителей. Из узелка валил пар и пахло так, что у Гусева, против его воли, засосало под ложечкой.
— С капустой, — сказала бабка, не поднимая глаз. — Не бойся, Александр Леонидович, не отравленные. Я свои пекла.
Гусев вздрогнул. Он не представлялся. Он только вошёл. Имени на двери не было — только казённая табличка «Депутат городской Думы».
— Вы ко мне? — спросил он, на всякий случай оставшись у двери.
— К тебе, — кивнула бабка. — К кому ж ещё. К мэру не пущают, а ты у нас для народа. Значит, к тебе.
Она подняла голову, и Гусев увидел её глаза. Глаза были светлые, выцветшие, с хитринкой, но не той, подлой, от которой хочется закрыть сейф, а с другой — той, от которой хочется вдруг рассказать про то, что в детстве ты боялся темноты и до сих пор спишь с ночником, когда жена в командировке.
— Проходите, — Гусев сглотнул. — Зиночка, чай.
— С пирожками? — уточнила Зиночка, и в голосе её Гусеву почудилась насмешка.
— Чай, — повторил он жёстко. — Без пирожков.
Кабинет Гусева был маленьким, но очень правильным. Правильный стол, правильные стулья, правильный портрет президента на стене, правильная стопка отчётов, которую никто никогда не читал, но которую все обязаны были сдавать. На столе — правильный ежедневник с золотым обрезом, в котором правильным почерком были записаны правильные встречи, которых на самом деле не существовало.
Бабка вошла, огляделась, крякнула и села на стул для посетителей. Стул жалобно скрипнул, но выдержал. Пирожки она положила прямо на стол, поверх отчёта по благоустройству городских скверов.
— Не на то положила, — машинально сказал Гусев.
— Ничего, — отмахнулась бабка. — Бумага стерпит. Я, милок, по делу. Сына обижают.
— Фамилия? — Гусев открыл ежедневник, надевая маску.
— Солдатенко Сергей. Пятьдесят два года. Алкоголик, — спокойно сказала бабка.
Гусев поднял глаза. Такого он ещё не слышал. Обычно говорили: «Он не пьёт, просто приболел», или «Сердечный человек, а его лечат», или «Враги наговорили». Чтобы мать назвала сына алкоголиком — это было ново.
— И в чём проблема? — осторожно спросил он.
— Проблема в том, что его лечат, — вздохнула бабка. — Насильно. Забрали, сволочи, в больницу, колют чем-то, а он не хочет. Он пить хочет. Он же алкоголик. Это его выбор. А они его свободу нарушают. Ты, говорят, недееспособный. А он дееспособный. Он каждый день способен бутылку открыть — это ли не дееспособность?
Гусев моргнул. Маска участливого чиновника дала трещину.
— Вы... хотите, чтобы сыну дали пить?
— Хочу, чтобы его выбор уважали, — строго сказала бабка. — Он взрослый мужик. Пусть пьёт, пока печень не откажет. Его жизнь. А эти врачи... они хуже алкашей. Те хоть себя травят, а эти — других.
Гусев молчал. Логика была железная. Безумная, но железная.
— Я не могу... — начал он шаблонное.
И тут бабка посмотрела на него тем самым взглядом. Светлым, выцветшим, пронзительным.
— А ты не ври, — сказала она тихо. — Ты, Сашенька, вообще не умей врать. У тебя глаза бегают. У тебя душа кривая. Ты даже сам себе врёшь. Жену не любишь — живёшь. Работу ненавидишь — ходишь. В космос хотел — в депутаты пошёл. Ты весь из лжи, как пирожок из капусты. Только пустой внутри.
Гусев открыл рот, чтобы возразить.
И тут это случилось.
Глаза его вспыхнули. Нет, не метафорически — буквально, как будто кто-то включил внутри него лампочку. Спина выпрямилась. Челюсть сжалась. Голос, обычно вкрадчивый и чиновничий, зазвучал как у пророка в пустыне.
— Вы абсолютно правы, Агриппина Саввична, — сказал он громко и чётко. — Я ненавижу свою работу. Я презираю людей, с которыми работаю. Я сплю с женщиной, которая вызывает у меня оскомину. Я ношу этот галстук, потому что он дорогой, а не потому что он мне нравится. Я ни разу в жизни не сделал ничего полезного. Я пустышка. Я фантом. Я пустое место в дорогом костюме. И ваш сын, между прочим, более живой человек, чем я, потому что он хотя бы пьёт по своей воле, а я живу по чужой.
Он замолчал.
Маска погасла.
Гусев сидел красный, как рак, и с ужасом смотрел на бабку. Бабка смотрела на него с живым, неподдельным интересом.
— Ну надо же, — сказала она задумчиво. — А я думала, только так, приболел слегка душой. А оно вон как. Запущенный случай.
— Я... я не то... — залепетал Гусев. — Извините... это на меня иногда...
— Не ври, — перебила бабка ласково. — Теперь не получится. Я тебя, Сашенька, того... разбудила маленько. Ты не пугайся. Это пройдёт. Может быть. А может, и нет. Пирожок-то будешь?
И она протянула ему пирожок — румяный, тёплый, пахнущий детством и той жизнью, которой у него никогда не было.
Гусев взял пирожок.
— Спасибо, — сказал он тихо. И, помедлив, добавил: — Правда, спасибо.
Бабка кивнула, встала и пошла к двери. У порога обернулась:
— Ты это... по делу сына моего... ты подумай. Но по-честному. Ладно?
Дверь закрылась.
Гусев сидел с пирожком в руке и смотрел в одну точку. В голове у него медленно, но верно наступала революция. Та, которая не бывает бескровной.
Глава 2. Формализм побеждён (продолжение)
Пирожок Гусев доел машинально, даже не почувствовав вкуса. Капуста была отличная, с яйцом, но он жевал и смотрел в одну точку на стене, где утренний луч солнца высвечивал пылинки. Пылинки танцевали, как ни в чём не бывало. У пылинок не было совести. У пылинок не было рта, который теперь, оказывается, представлял смертельную опасность.
В кабинет заглянула Зиночка.
— Александр Леонидович, там следующий. Пускать?
Гусев хотел сказать: «Подожди пять минут, мне надо прийти в себя». Но рот открылся раньше, чем мозг успел отдать команду «стоп».
— Зиночка, у тебя колготки порваны. Сзади. И вообще, ты на работу в таком виде ходишь уже третий год, и я каждый раз делаю вид, что не замечаю, потому что боюсь тебя обидеть, но сегодня я, кажется, ничего не боюсь. Так что иди переоденься. И кофе мне принеси нормальный, не из аппарата. Из аппарата невозможно пить, это помои.
Зиночка открыла рот. Закрыла. Ещё раз открыла. Лицо её, привыкшее за двадцать лет работы в приёмных выражать только две эмоции — «слушаюсь» и «чем могу помочь», — мучительно пыталось изобразить третью. Кажется, это было оскорблённое достоинство, но оно давно не эксплуатировалось и работало с перебоями.
— Я... вы... Александр Леонидович...
— Иди, Зиночка, — устало махнул рукой Гусев. — И прости, пожалуйста. Я не хотел. Оно само.
Зиночка выплыла из кабинета, как сомнамбула. Гусев слышал, как в приёмной она сказала кому-то шёпотом: «Он с ума сошёл. Совсем. Колготки мои обсуждает». И тут же — шорох, шепоток, женское «да ладно?», мужское «ну депутаты...».
Гусев закрыл лицо руками. Горело не только лицо — горела душа. Та самая, которую бабка назвала кривой.
В дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошёл следующий посетитель.
Это был мужчина лет пятидесяти, в болоньевой куртке, с лицом человека, который давно уже ничего не ждёт от жизни, кроме очередной подписи в очередной бумажке. В руках он держал потрёпанную папку.
— Здравствуйте, Александр Леонидович. Я к вам по жилищному вопросу. Я уже три года хожу, вы меня помните? Петров Иван Семёнович.
Гусев помнил. Петров приходил раз в полгода, садился на этот стул, разворачивал папку, показывал одни и те же справки, говорил одни и те же слова. И каждый раз Гусев говорил одни и те же слова в ответ: «Мы работаем над этим, вопрос на контроле, есть положительная динамика».