Александр Гарцев – Мелодия любви (страница 2)

Журнал. «Собеседник». Один из тех глянцевых еженедельников, что лежат на всех прилавках, которые листают в парикмахерских, которые читают в метро миллионы людей. Он был в журнале. Его фотография, его лицо, его музыка попали на страницы, предназначенные для тысяч, сотен тысяч глаз.

Руки дрожали, когда он листал галерею дальше. Там были другие снимки: звёзды на красной дорожке, улыбающиеся ведущие, кадры с пресс-конференций. Мелькнуло лицо, показавшееся смутно знакомым, но он пролистнул, не задержавшись. Его интересовала только одна фотография. Та, на которой он сам, на закате, с гитарой.

Он не знал тогда, не мог знать, что эта же страница, этот же снимок, ляжет через несколько часов на столик в гримёрке Елены Калугиной. Что её взгляд, рассеянно скользнувший по знакомым лицам коллег, вдруг остановится, споткнётся, упадёт в эту фотографию и уже не сможет оторваться.

Сочи. Павильоны фестиваля. Гримёрка Елены.

День был чудовищным. Три интервью подряд, фотосессия на пляже, где ветер рвал волосы и юбку, бесконечные перебежки из одного корпуса в другой. Елена чувствовала себя загнанной лошадью, которую ведут к финишу, не спрашивая, хочет ли она бежать. Дмитрий был рядом, как всегда, – тенью, контролёром, надзирателем. Он появлялся в самые неподходящие моменты, делал замечания, поправлял, советовал, и от этого его «присутствие» хотелось сбросить с себя, как тесное платье.

– Лена, через час выход на сцену. Ты готова? – его голос звучал из-за двери, даже не дожидаясь ответа. Он уже знал, что она готова. Она всегда была готова. Это было её проклятие.

Она сидела перед зеркалом, уставленная баночками с тональными кремами и кистями. Гримёр, девушка с быстрыми, ловкими пальцами, уже закончила, и теперь Елена осталась одна. Взгляд упал на стопку журналов, принесённых кем-то из пресс-службы. «Для вдохновения», – была приклеена розовая записка. Она машинально взяла верхний – тот самый «Собеседник» – и начала листать, невидяще скользя по страницам.

Лица. Лица. Улыбки. Блёстки. Реклама духов. И вдруг – остановка.

Она узнала его сразу. Даже без белого пиджака, даже если бы снимок был чёрно-белым, она узнала бы эти закрытые глаза, эти тонкие пальцы, эту полную отрешённость от мира, которая так поразила её тогда, в лимузине.

Сердце пропустило удар. Потом забилось чаще, быстрее, сбиваясь с ритма.

Артём Орлов. Уличный музыкант. Тот самый.

Она впилась взглядом в фотографию, рассматривая каждую деталь. Как свет падает на его скулы. Как тень от ресниц ложится на щёки. Как расслаблены, но готовы к действию пальцы. Закат за его спиной казался теперь не просто красивым фоном, а частью его, продолжением его музыки.

– Лена! – голос Дмитрия ворвался в комнату вместе с ним самим. – Ты чего застыла? Выход через сорок минут.

Она вздрогнула, захлопнула журнал, спрятала его под стопку других, как улику.

– Всё в порядке, – сказала она ровно, не оборачиваясь. – Я готова.

Дмитрий подошёл ближе, заглянул в зеркало, пытаясь поймать её взгляд.

– Что читала? – спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, привычная, контролирующая нотка, от которой у неё сводило скулы.

– Ничего. Журналы. Глупости. – Она встала, одёрнула платье, развернулась к нему лицом, надевая маску идеальной, собранной, профессиональной Елены Калугиной. – Идём.

Он кивнул, пропуская её вперёд. Но перед тем, как выйти, его взгляд скользнул по стопке журналов, задержался на долю секунды, отметил, запомнил. Он ничего не сказал. Но Елена, уже шагая по коридору в сторону сцены, чувствовала его взгляд спиной. И знала: это неспроста. Он что-то заподозрил. Он всегда что-то подозревал.

А в это время в интернете, на сайте того самого журнала, под фотографией Артёма уже появились первые комментарии. Кто-то писал: «Какой красивый молодой человек!», кто-то: «Талантливо играет, слышала его на набережной», кто-то: «Почему таких музыкантов не показывают по телевизору вместо всей этой попсы?». Комментарии множились, фотографию лайкали, репостили. Волна начиналась маленькая, почти незаметная, но она уже поднималась, готовая накрыть своей пеной его тихую, размеренную жизнь.

Артём сидел в своей комнате, смотрел на экран телефона, на растущие цифры лайков, и не знал, радоваться ему или тревожиться. Его музыка, его лицо, его имя вдруг стали достоянием многих. И где-то там, среди этих многих, была она. Женщина в лимузине. Та, чей взгляд он почувствовал тогда, на закате. Он не знал её имени, не знал, кто она. Но почему-то был уверен: она тоже видела эту фотографию. И тоже, как и он, смотрит на неё сейчас, в этой же самый вечер, разделяя с ним это странное, невозможное, но такое реальное одиночество вдвоём.

За окном догорал очередной закат. Артём взял гитару. Пальцы сами нашли ту новую мелодию, что родилась в тот вечер, когда мимо проехал чёрный лимузин. Теперь у неё появилось имя. Он назвал её «Взгляд сквозь стекло». И в этом имени была вся его надежда и вся безнадёжность этой странной, невозможной любви, которая только начиналась, ещё не успев по-настоящему родиться.

Неделя, прошедшая после публикации в журнале, была для Артёма временем странного, почти сюрреалистического существования. Его узнавали. Впервые в жизни на него оборачивались не потому, что он громко играл или странно выглядел, а потому, что его лицо мелькнуло на глянцевой странице. Кто-то просил сфотографироваться, кто-то просто бросал одобрительные взгляды, кто-то, опуская мелочь в раскрытый футляр от гитары, шептал: «Я вас в журнале видел! Здорово!» Это было приятно, но смущало. Он привык быть тенью, фоном, частью пейзажа. Теперь его выделили из этого пейзажа, поставили в центр, пусть ненадолго, пусть случайно.

Но настоящий шок пришёл иначе.

Конверт, плотный, кремового цвета, с тиснёной буквой «К» на месте сургучной печати, принесли прямо в его съёмную комнату. Курьер в строгой форме, явно не из службы доставки пиццы, протянул его с лёгким поклоном и исчез, не дожидаясь ответа. Артём долго вертел конверт в руках, боясь его открыть. Такие конверты в его мире не появлялись. В его мире были синие пластиковые пакеты из супермаркета, мятые конверты с квитанциями за квартиру, потрёпанные папки с нотами. Это было другое. Это пахло деньгами, статусом, чем-то недосягаемо далёким.

Внутри лежал пригласительный билет. Чёрный, с золотым тиснением. Закрытая церемония вручения премии «Золотой луч». Один из главных кинофестивалей страны. И отдельный, приложенный к билету листок, написанный от руки изящным, чуть неразборчивым почерком:

«Артём, мы не знакомы, но я слышала вашу музыку. И видела вашу фотографию. Было бы честью видеть вас среди гостей. После церемонии – небольшой приём для избранных. Надеюсь, вы сможете сыграть. Для меня. Для нас. Е.К.»

Е.К.

Елена Калугина.

Он знал эту фамилию, конечно. Её лицо смотрело с афиш, с экранов телевизоров в каждом кафе, с обложек тех самых журналов, в одном из которых теперь была и его фотография. Она была звездой. Настоящей. Недосягаемой. И она приглашала его. Его, уличного музыканта из съёмной комнаты, играть для неё.

Руки дрожали, когда он перечитывал записку в сотый раз. «Я слышала вашу музыку». Когда? Где? И тут его осенило. Тот вечер. Чёрный лимузин. Остановившийся на нём, на долю секунды, взгляд. Это была она. Она была там, за тонированным стеклом. Она слышала его «Summertime». Она запомнила.

Внутри всё пело и обрывалось одновременно. Радость от того, что его заметили, что его музыка, его игра, его душа, вложенная в каждую ноту, коснулась кого-то такого далёкого и такого прекрасного, была огромной, как море. И тут же, рядом, холодным комком сворачивался страх. Что он там будет делать? В чём пойдёт? Как говорить с этими людьми, чья жизнь – сплошная красная дорожка, а его – футляр для сбора мелочи и дешёвый кофе по утрам?

Но выбора не было. Он должен был идти. Не потому, что пригласила звезда. А потому, что там, за всеми этими огнями и блёстками, была она. Женщина, чей взгляд он носил в себе все эти дни, сам того не сознавая, как забытую, но любимую мелодию.

Дворец спорта, где проходила церемония, сиял огнями, как новогодняя ёлка. Толпы людей, вспышки фотокамер, чёрные лимузины, подъезжающие один за другим, шелест вечерних платьев, запах дорогого парфюма, смешанный с электричеством ажиотажа. Артём в своём единственном приличном костюме – тёмно-сером, купленном когда-то на выпускной в музыкальном училище – чувствовал себя инопланетянином, случайно высадившимся на чужую, слишком яркую планету. Белый пиджак, его талисман, остался дома. Здесь он был бы слишком вызывающим, слишком «артистическим». Здесь надо было быть невидимым.

Но его провели по отдельному, служебному входу, минуя красную дорожку и толпы папарацци. Девушка в строгом чёрном платье, молчаливая и деловитая, сопроводила его в небольшое помещение за кулисами, где уже стоял рояль, несколько стульев и столик с водой и фруктами.

– Вы будете играть после вручения главной премии, – сказала она. – Вас позовут. Ждите.

Он ждал. Сквозь стены доносились приглушённые аплодисменты, голоса ведущих, отрывки музыки. Он сидел на краешке стула, сжимая и разжимая пальцы, чтобы они не затекли. В голове была пустота. Только одна мысль, пульсирующая, как набат: «Она здесь. Где-то там, в этом зале. Я сыграю для неё».