Александр Гарцев – Эксперимент (страница 4)
Ирина замерла.
Она знала этот торговый центр. Алиса была там вчера с подружками. Покупала блокноты и гелевые ручки.
«Дети».
Она закрыла уведомление. Открыла письмо. Стерла текст отказа. Написала новое:
«Я согласна. Но с одним условием: я буду контролировать не только внедрение, но и мониторинг последствий. Полный доступ к данным. Без права вето со стороны фонда».
Отправила.
Через три минуты пришёл ответ. От Штрайхер.
«Условие принято. Добро пожаловать в Консорциум, Ирина Викторовна. Начинаем через две недели. Локация придет отдельно».
Ирина закрыла ноутбук. Посмотрела на дневник мужа. Открыла его на последней странице – той, где он написал за три дня до смерти:
«Ира, если ты читаешь это – значит, меня уже нет. Не вини себя. Ты всегда хотела сделать мир лучше. Просто помни: лучшее – враг хорошего. Не пытайся починить то, что можно только пережить. Иногда пережить – это уже победа».
Она закрыла дневник. Убрала в ящик.
– Прости, – сказала она мужу, которого больше не было. – Но я не умею просто переживать.
ГЛАВА 4. «Алгоритм эволюции»
3 декабря 2025 года, среда
10:22, ясно, –7°C, снег скрипит под ногами
Лабораторный комплекс «Бирюлёво-Западное», Московская область, въезд по спецпропускам
Деталь: в шлюзовой камере пахнет озоном и холодной сталью, а на бахилах Ирины – капли, похожие на слёзы, хотя она не плакала
Две недели между «да» и первым днём в лаборатории прошли как под наркозом: время растянулось, потеряло плотность. Ирина помнила, как упаковывала вещи в чемодан, как объясняла Алисе, что уезжает «на важную работу, на несколько месяцев». Помнила взгляд дочери – не испуганный, нет, скорее изучающий. Как будто Алиса видела её впервые и пыталась понять, кто эта женщина, которая собирает тёплые носки и паспорт в одну сумку, а ноутбук с неотправленным письмом-отказом – в другую.
– Ты вернёшься другой, – сказала Алиса на прощание.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что люди, которые уезжают с таким лицом, как у тебя сейчас, не возвращаются прежними.
Ирина хотела обнять дочь, но Алиса уже ушла в свою комнату и закрыла дверь. Тихий щелчок замка прозвучал как приговор.
Теперь она стояла в шлюзовой камере лабораторного комплекса «Бирюлёво-Западное» – месте, которого не было на публичных картах. Гугл показывал здесь пустырь и заброшенную стройку. На самом деле под землёй уходили на шесть этажей корпуса, построенные ещё в конце восьмидесятых для военных биологов, а потом перепрофилированные под гражданские проекты – и снова засекреченные.
Воздух в шлюзе был сухим, с металлическим привкусом. Ирина чувствовала, как каждая молекула этого воздуха касается её открытых участков кожи – лица, кистей, шеи, – и это касание было не физическим, а психологическим: она переступала порог не только лаборатории, но и собственной жизни.
Рядом с ней стояла Воронова.
Елена Марковна молчала уже пять минут. Она вообще была из тех людей, для которых молчание не было паузой – оно было основным режимом. Ирина поймала себя на том, что пытается угадать, о чём думает нейрогенетик. И не может. Лицо Вороновой было закрыто, как дашборд космического корабля, на котором мигают только нужные лампочки, а все остальные – погашены.
– Вы боитесь, – сказала вдруг Воронова.
Не вопрос. Утверждение.
Ирина вздрогнула. Не от испуга – от того, что её прочитали так легко, так безжалостно.
– Да, – сказала она после паузы. – Боюсь.
– Чего именно?
Ирина задумалась. Вопрос был не риторическим – Воронова действительно ждала ответа. И не простого «боюсь ошибиться» или «боюсь за дочь». Нет, Елена Марковна хотела услышать диагноз.
– Я боюсь, – медленно сказала Ирина, – что окажусь права. Что люди действительно не могут жить без насилия. И тогда всё, что я делала двадцать лет – мои исследования, мои отчёты, мои попытки доказать, что среда важнее генов, – всё это будет ложью. А если я окажусь права в другом – что мы можем это исправить, – я боюсь, что цена окажется выше, чем я готова заплатить.
Воронова посмотрела на неё – впервые за всё время встречи не как на коллегу, а как на пациента. Взгляд нейрогенетика смягчился на долю секунды – ровно настолько, чтобы Ирина заметила, и снова стал ледяным.
– Хороший страх, – сказала Воронова. – Правильный. Пойдёмте.
Лаборатория оказалась меньше, чем ожидала Ирина.
С десяток рабочих станций три бокса биологической безопасности, стена с мониторами, на которых бежали данные – эпигенетические профили, уровни метилирования, графики экспрессии генов. В центре – длинный стол, заставленный планшетами и кофейными чашками. Пахло этанолом, сухим льдом и чем-то сладковатым – анестетиками, которые использовали для животных.
Животные.
Ирина заметила их сразу – клетки в дальнем конце комнаты, накрытые тёмной тканью. Шесть макак-резусов. Три контрольные, три – уже прошедшие процедуру. Обезьяны сидели тихо, почти неподвижно – неестественно тихо для этого вида.
– Они спокойны, – сказала Воронова, проследив за взглядом Ирины. – Не седатированы. Просто им не нужно драться за ресурсы. Еда поступает регулярно, социальная иерархия стабильна, стрессоров нет.
– И вы считаете это нормой?
– Я считаю это состоянием. Норма – понятие оценочное. Я оперирую данными.
Воронова подошла к монитору, вызвала график. Ирина встала рядом – так близко, что почувствовала запах духов наставницы. Дорогие, древесные, с ноткой табака. «Она курит», – поняла Ирина. – «И скрывает это. Потому что курить в её возрасте – признак слабости, а она не позволяет себе слабостей».
– Смотрите, – Воронова ткнула пальцем в экран. – Экспрессия MAOA у опытной группы снижена на 67%. Уровень кортизола в слюне – на 54%. Окситоциновая реакция на социальный контакт – повышена в 2.3 раза. При этом когнитивные тесты – внимание, память, обучаемость – в норме.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.