Александр Гарцев – Артель (страница 3)

Вечером, когда ветер стих и небо окрасилось в багрово-медные тона, он получил увольнительную. Два дня в Севастополе. Чтобы перевести дух. Чтобы увидеть её. Чтобы проверить: якорь держит или рвётся.

Варьете «Аквариум» выглядело иначе. Бархат на креслах выцвел, зеркала потускнели, но сцена всё ещё светила. Татьяна вышла в платье цвета спелой вишни, с распущенными волосами, с мундштуком в пальцах. Пела не «Гори, гори». Пела что-то французское, лёгкое, бездумное. Зал аплодировал. Офицеры бросали цветы. Кто-то кричал «браво». Василий сидел в тени, смотрел на её руки. Те же руки. Но теперь они двигались иначе. Уверенно. Рассчитано. Не дрожат. Он понял: дрожь ушла. Вместе с иллюзиями. Вместе с верой в то, что красота спасёт. Что любовь заменит землю. Что можно ждать, пока мир рушится.

После концерта они вышли на набережную. Ветер с моря нёс прохладу, но в голосе Татьяны был холод.

– Ты всё ещё в форме, – сказала она, глядя на воду. – А форма сейчас – это мишень. Или билет в никуда.

– Я служащий. Как и все.

– Все? – Она усмехнулась. Коротко. Без злости. Просто констатация. – Врангель собирает армию, чтобы проиграть красиво. А ты, Василий, ты просто хочешь, чтобы я ждала. Но ждать нечего. Жить надо. Здесь. Сейчас. Пока дают.

Он не ответил. Только почувствовал, как что-то внутри него, тёплое и хрупкое, даёт трещину. Не ломается. Не рушится. Просто перестаёт быть центром. Он прижал руку к груди. Под кителем, у сердца, лежала вятская земля. Она была тяжёлой. Настоящей. В отличие от её слов. В отличие от значка на груди. В отличие от лозунгов, которые кричали в газетах, пока в окопах ели сухари с водой.

– Я уезжаю, – сказала она вдруг. Не глядя на него. – Есть вариант. Кавказ. Потом Стамбул. Или Испания. Не знаю ещё. Но здесь оставаться глупо.

Он кивнул. Медленно. Будто принимал не её решение, а своё собственное.

– Если всё рухнет, – проговорил он, повторяя её же слова, но уже без веры. – Найди меня.

Она посмотрела на него. Впервые за всё время – прямо. Без игры. Без пафоса.

– Ты серьёзно думаешь, что я буду искать того, кто остался в прошлом? – тихо спросила она. – Прощай, Василий. Живи. Но не оглядывайся.

Он шёл назад к казарме один. Улицы Севастополя были пустыми. Ветер гнал по мостовой обрывки афиш, газет, сухие листья. Где-то далеко гудел пароход. Уходящий. Он не побежал. Не крикнул. Просто шёл. Потому что понял: любовь не спасает. Она только учит отпускать. А отпускать – значит оставаться наедине с собой. С землёй у сердца. С вином, которое давно выдохлось. С погонами, которые стали тяжелее свинца.

Наутро пришла телеграмма. Передислокация. Перекоп. Окопы. Пулемёты. Приказ: «Держаться. Ни шагу назад». Он перечитал. Сложил. Положил в карман, рядом с картой. Встал. Построил взвод. Лица были уставшими, но спокойными. Они знали, что их ждёт. Он тоже знал.

Война не спрашивала, готов ли ты. Она просто шла. И он шёл с ней. Не как герой. Не как предатель. Как человек, который уже понял: империя рушится. Но земля – остаётся.

Впереди был Крым. Последний рубеж. И точка, с которой уже нельзя будет вернуться. Только уйти. Или погибнуть.

Он проверил затвор. Прижал ладонь к груди. И шагнул в пыль. Ветер подхватил шинель. Небо потемнело. Дождя не было. Только жар. Только шаг. Только вперёд.

Глава 6. Ноябрь на Сиваше

Середина ноября тысяча девятьсот двадцатого в Севастополе выдалась ледяной и беспощадной. Чёрное море, обычно ласковое в эти широты, вздыбилось свинцовыми валами, швыряло пену на бетонные парапеты Графской пристани, выворачивало якорные цепи с рёвом, похожим на стон загнанного зверя. Небо нависло тяжёлой, грязно-серой пеленой, из которой сыпалась не крупа, а мокрая соль, колющая лицо, как битое стекло. Ветер, пахнущий йодом, мазутом и гниющими водорослями, рвал афиши с колонн, гнал по мостовой обрывки газет, пустые жестянки, брошенные сундуки. Воздух дрожал от гула: сирены пароходов, крики матросов, плач женщин, лязг цепей, рёв дизелей. Город, ещё вчера державшийся на штыках и вере в возрождение, теперь задыхался в панике. Эвакуация. Конец. Точка, за которой начиналась пустота.

Василий стоял у края пирса, вросший в мокрый гранит, как вбитый кол. Шинель намокла насквозь, воротник прилип к шее, но он не чувствовал холода. Внутри было одно – гулкая, звенящая пустота. За спиной, за холмами, где-то гремели последние взрывы: склады рвали, чтобы не достались красным, дым валил над Корабельной стороной, смешиваясь с туманом. Впереди – море. И пароходы. Огромные, чёрные, дымящие, уходящие в шторм. «Великий князь Александр Михайлович». «Корнилов». «Русь». Названия, ставшие легендой для одних и приговором для других.

Толпа на пристани жила своей, звериной жизнью. Люди лезли друг на друга, цеплялись за трапы, молили, платили золотыми червонцами и кольцами, бросали детей в руки матросам, бросали вещи, которые тащили с собой через три войны и два переворота. Офицеры в порванных шинелях срывали погоны, швыряли их в лужи. Кто-то молился, сжимая иконки до посинения пальцев. Кто-то стрелял в воздух, пытаясь пробить стену шума. Кто-то просто сидел на корточках, обхватив голову руками, и тихо выл, как раненый пёс. Василий не двигался. Он ждал. Ждал того самого транспорта, на который должен был попасть по армейскому списку. Ждал приказа. Ждал чуда. Но чудес не было. Были только люди, время и море, которое не ждало никого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.