Александр Гарцев – 1951 (страница 2)

– Иди одевайся, Семён, – сказала она глухо, отворачиваясь к тазу. – Хватит глазеть. Школа не ждёт.

Её голос звучал как чужой. Ровный, без интонации. Голос для посторонних. Сёмка почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он что-то сделал не так. Он увидел то, чего видеть не должен был. Он прикоснулся к чему-то страшному и хрупкому, что всегда висело между ними, и это что-то едва не разбилось.

Он молча попятился к своему углу, к занавеске. Перед тем как скрыться за ней, он бросил последний взгляд. Мама стояла, прислонившись ладонями к краю стола, и смотрела на ту самую перламутровую пуговицу на висящей рубашке. Смотрела так, будто это была граната с выдернутой чекой.

Глава 3. Пустая тарелка

Они сидели за столом, разделённые шириной столешницы и целой вселенной несказанного. Сёмка медленно жевал сладкий хлеб, запивая его чуть тёплым, коричневым чаем. Мама сидела напротив. Перед ней стояла пустая, блестящая тарелка и такой же пустой стакан. Она не ела и не пила. Она смотрела куда-то в пространство за его головой, время от времени поправляя платок, который и дома, в комнате, не снимала, будто он был частью её рабочей униформы, частью панциря.

Тишина была липкой, тяжёлой. В ней висел неотвеченный вопрос о той пуговице, о том испуге. Сёмка опускал глаза, чувствуя, как его щёки начинают гореть. Он хотел что-то сказать. Спросить: «Мам, а это правда, что он меня подбрасывал?» Но слова застревали где-то в груди, комом. Страх был сильнее любопытства. Страх увидеть снова то дикое, животное выражение на её лице.

Вдруг скрипнула дверь за шифоньером. Потом послышались шаркающие шаги. В их половину комнаты, на кухню, вышла тётя Груня. Она была в стёганом халате и войлочных тапочках, лицо одутловатое от сна. Она молча, даже не глядя на них, прошла к раковине, чтобы налить воды в чайник.

Тётя Груня была не злая. Просто очень уставшая от жизни. Её муж погиб под Сталинградом, сын после ранения вернулся инвалидом и жил с семьёй отдельно, навещал редко. И вся её нерастраченная энергия, вся горечь выливались в бесконечное, монотонное ворчание на окружающий мир. Она ворчала на правительство, на соседей, на цены, на погоду. И особенно – на общие грехи, которые ей приходилось разглядывать каждый день.

Поставив чайник на примус (свой, персональный, который она никому не давала), она обернулась, обводя взглядом их стол, Анну, Сёмку. Взгляд её был мутным, невидящим, будто она смотрела не на людей, а на часть неудачного интерьера.

– Опять, Аннушка, на голодный паёк? – начала она, не как вопрос, а как констатацию. Голос был хриплым, прокуренным. – Пустая тарелка-то перед тобой. Всё пацану? Он, может, и не съест столько.

Анна медленно перевела на неё взгляд. В её глазах не было ни смущения, ни злости. Была только привычная, глубокая усталость, за которой пряталась оборона.

– Сыт, Груня Васильевна, – тихо, но чётко сказала она. – Не ваша забота.

– Моя-не моя… – тётя Груня махнула рукой и прислонилась к косяку. – А глазиком-то я вижу. Всю себя ему отдаёшь. Весь крест на себе тащишь. А он-то… – она кивнула в сторону Сёмки, не глядя на него, – оценит ли? Мужики они все… одно слово. Привыкнет, что мамка за него горбатится, и будет. Потом женится – новую работницу найдёт.

Сёмка застыл с куском хлеба в руке. Слова «крест», «тащишь», «мужики они все» ударили по нему, как удары плетью. Он чувствовал, как его уши горят огнём. Он был этим «мужиком». Он был частью этой неправильной, ущербной конструкции под названием «они все».

– Груня Васильевна, не надо, – голос Анны стал твёрже, в нём появилась сталь. – При ребёнке.

– А что при ребёнке? – соседка оживилась, найдя, наконец, благодарного слушателя для своей утренней лекции о несправедливости мира. – Правду говорить не вредно. Он же безотцовский. Рано ему в жизнь-то смотреть. Видел бы он, как ты, сердешная, после смены еле ноги волочишь, как кашляешь по ночам… Небось, тот, отец-то его, и не вспоминает даже. Загулял, забавился и бросил. Легко ему было. А тебе – крест до гробовой.

Слово «бросил» повисло в воздухе. Оно было тяжёлым, чугунным, как гиря. Оно пахло пылью, мышами и старыми обидами. Сёмка перестал жевать. Он смотрел на крошки на столе. «Бросил». Не «уехал», не «погиб». Бросил. Как пустую консервную банку. Как обёртку от конфеты. Его. И маму.

Он посмотрел на мать. Она сидела очень прямо. Губы её плотно сжались в тонкую белую ниточку. Руки лежали на коленях, сжатые в кулаки так, что костяшки побелели. Но лицо… лицо было каменной маской. На нём не было ни стыда, ни гнева. Было только ледяное, безразличное презрение. Но Сёмка, который знал каждую её тень, видел – это презрение было не к тёте Груне. Оно было направлено внутрь. На ту часть её жизни, на ту ошибку, которая привела к этому утреннему унижению.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.