Александр Гаррос – Чучхе (страница 25)

— И что… — Сергей. — И чего теперь?..

— А теперь, — произносит вдруг совершенно другим голосом Эмиль. — А теперь я поздравляю нашего Серегу… С тем, что свой шестнадцатый год он встречает с самым дурацким выражением… которое когда-либо посещало даже его не шибко интеллектуальное табло!..

Все ржут, свистят, хлопают.

…Уже вечер. Костер. Алиса жарит над костром на прутике шкворчащую, плюющуюся жиром колбаску. Артем расплескивает по пластмассовым стаканчикам водку. Эмиль, присев у костра на корточки, разламывает запеченную картофелину…

— Молодцы, — качает головой и широко ухмыляется держащий стакан Сергей. — Молодцы… Полного идиота из меня сделали…

— Ну, особо стараться не пришлось… — ответно ухмыляется Андрей.

— О’кей… О’кей… — Сергей. — Но с меня — симметричный ответ…

— Что ж ты, дурак, анонсируешь?.. — спрашивает от костра Алиса. — Мы ж теперь будем готовы…

— Ниче-ниче, — ухмыляется собственной мысли Сергей. — Не будете…

84

…Рука Тима пишет на листке бумаги в столбик: Облетаев, Маканин, Максимова, Ильмангарова…

…Руки Тима быстро листают телефонную книгу. Палец ползет по столбцу фамилий. Останавливается на строчке, где значится: Маканин Денис.

…Пальцы Тима нащелкивают номер на панели обычного телефона.

…Тим стоит с трубкой в руке:

— Ингу будьте добры… Тимур Тимофеев, ее бывший одноклассник…

…Тим подносит ко рту горлышко фляжки.

Пустая фляжка из-под виски летит в мусорное ведро.

85

Большая офисная «конюшня», разделенная пластиковыми перегородками. Бегают люди с распечатками. За одним из столов сидит человек в белой рубашке с телефонной трубкой в руке.

— Макс! Тебя! — зовет человек в рубашке.

— Кто? — переспрашивают из-за перегородки.

— А кто его спрашивает? — интересуется у трубки первый.

86

В интернет-кафе за компьютером сидит Тим. Он набирает текст на клавиатуре — в столбик: Браве Андрей, Горелов Артем, Каплевич Ефим, Перевозчиков Сергей…

…Тим выходит из дверей интернет-кафе.

…Тим у прилавка уличного киоска-магазинчика, торгующего алкоголем. Берет точно такую же фляжку виски, как предыдущая.

…Тим в собственной квартире с телефонной трубкой в руке — терпеливо ждет ответа. Из трубки несутся долгие гудки. Потом включается автоответчик и мужской голос просит оставить сообщение после сигнала. Звучит сигнал.

— Леха, это снова Тим. Я понимаю, что ты не хочешь со мной общаться. Я тоже не от хорошей жизни звоню. Поверь, это уже не вопрос желания…

…Тим со стуком роняет трубку на рычаг, смотрит на стеклянную фляжку в собственной руке. Фляжка пуста. Он вяло идет на кухню. Фляжка летит в мусорное ведро. Тим распахивает холодильник. Видит на одной из полок ополовиненную бутылку водки. Почти не глядя, цепляет ее, почти не глядя берет из шкафчика стакан, почти не глядя плещет. Со стаканом возвращается к телефону. Свободной рукой берет трубку, пальцем той же руки нащелкивает номер. Делает глоток из стакана, чуть морщится. Слышит в трубке долгие гудки. Делает еще один глоток — и, недовольно хмурясь, смотрит на стакан.

Несколько дней назад

Алиса распахивает дверцу Тимова холодильника, видит ополовиненную бутыку водки. Помедлив, достает ее, отвинчивает крышку. Лезет в карман.

Слышны звонки телефона в комнате Тима. На полу этой комнаты навзничь лежит сам Тим. Глаза его открыты, но мутны. Рот, подбородок и часть груди испачканы кровавой рвотой. Рядом с Тимом — опрокинутый стакан и небольшая лужица. Телефон продолжает звонить.

Эпилог

В деловом кабинете у офисного стола, привалившись к краю, стоит девушка в деловом костюме. Держит у уха трубку:

— Здравствуй, Денис…

— Ты, наверное, догадываешься, Юля, — говорит с того конца провода Денис, — почему я тебе звоню…

— Он тебе тоже звонил? — помедлив, полуутвердительно.

— Да. Звонил. И и-мейл прислал.

— Со списком?..

— Да. И я проверил, — после небольшой паузы. — Все правда.

— Господи… Я пыталась ему звонить… У него никто не отвечает…

— Его нашли вчера. У себя на квартире. Видимо, отравление… какой-то химией.

— Денис… Денис, надо же встретиться?..

— Да… Всем… Кто еще остался.

— Ты их обзвонишь?..

2004

Новая жизнь

Святочная повесть

— А почему на Красной площади?

Аж вперед подалась. Пытается — рефлекторно, наверное, — придать голосу такую профессиональную нейтральность, отсутствие эмоций с заведомым превосходством в подтексте. Еще бы — она-то отправится отсюда в свою долбаную редакцию (где распишет, разукрасит тебя по собственному усмотрению), а ты — на нары… Но видно же, что ей самой интересно. Коза.

— Потому что он туда побежал, — я пожал плечами.

— Вы бежали за ним от метро? От «Охотного ряда»?

Сколько ей лет? Да тридцатник от силы… Профессионалка хренова. Криминальный репортер. Смолит-то, смолит — как большая. По-мужски. По-репортерски… И табачище крепкий — перебарщиваешь, дитя, блин, с позерством… Представляю степень ее самодовольства: коза козой, а бетономордые менты с ней, видишь, цацкаются, следаки пускают за здорово живешь в собственные кабинеты (почему он, кстати, ее пустил?), отморозки-рецидивисты с «перстнями судимости» по фене на вопросы отвечают… а также маньяки, психопаты, шмаляющие почем зря в людей в новогоднюю ночь под Спасской башней…

Я невольно ухмыльнулся:

— Угу. От метро.

Но первого января с утреца она таки сюда прискакала. С мешками под мутноватыми альдегидными глазами. Такая история, конечно… Экс-клю-зив.

— Вы действительно стали стрелять, когда начали бить куранты? Почему?

Почему-почему… Ты ж, коза, все равно не поймешь ни хрена.

— Потому что иначе б он ушел…

И тут на меня накатило — я вспомнил, как несся за ним, ломился, ни черта уже совершенно не соображая, хрипя, толкаясь… Я даже, кажется, задохнулся, как задыхался там — расхристанный, шатающийся, мокрый, громко топочущий, с вытаращенными глазами и разинутой пастью. В праздничной, поддатой, укутанной-застегнутой, всхохатывающей, нетерпеливой толпе — в раскрасневшейся, отдувающейся паром, морозно переминающейся, постукивающей ножкой об ножку, не таясь разливающей, разбрасывающей бенгальские искры, поглядывающей на часы: кто на запястье, кто вперед-вверх — в том направлении, куда он, сука, и бежал, резвый, виляющий, словно совершенно не уставший, чесал, ввинчивался, протискивался, отпихивал… Я уже почти потерял его из виду. Я его уже почти потерял.

Я действительно мало что понимал и воспринимал — и вроде бы даже не услышал раскатившегося в небе огромного, гулкого, звонкого, победного перелива… Просто в следующий момент в руках моих заплясала эта чертова штуковина — а толчея сказочно-послушно и быстро стекла в стороны, сминая сама себя… Наверное, я что-то орал, наверное, орали вокруг — он обернулся: на бегу, лишь немного снизив скорость. Не оглянись он, не притормози — ведь ушел бы, ушел, скрылся за спинами…

Легких не было, сердце скакало меж диафрагмой и теменем, скакала в страшно далеких и мне не принадлежащих ладонях эта хреновина — и не думая, разумеется, наставлять недлинное свое рыльце туда, куда надо… И вдруг все запнулось: стоп-кадр. Он вполоборота, и ствол, уткнувшийся-таки в него, и палец, чертов мой палец, не могущий, не могущий шевельнуться.

А потом ударило, врезало — коротко, сочно, веско… Пленка пошла опять.

Я увидел, что он упал, и — не чувствуя ни ног, ни рук, ничего — двинулся вперед, а сверху било, и било, и било с равными недолгими промежутками: на каждом ударе я стрелял, продолжая идти к нему. Последние пару раз я пальнул сверху вниз — он лежал ничком у меня под ногами и уже не подергивался. Я выронил пистолет, стоя столбом, куранты добухали свое и замолкли — и тут же прилетел, нарастая, свист бомбы, лопнул разрыв, рассыпалась пулеметная очередь, ночь накалилась зеленоватым аквариумным свечением, которое перетекло в темно-красное, которое расплескали серебристые искры, которые… Свистело, ухало, трещало, менялись цвета: в какое-то мгновение мне показалось, что фигура на брусчатке тоже меняется, — и аж колени подкосились… Почти сразу я и впрямь свалился — меня сшибли, принялись топтать, но ничего больше значения не имело: я понял, что — чушь, глюк, что ни хрена он, конечно, не изменился, и не исчез, и не воскрес; я понял, что я таки достал, достал, достал его, что все наконец-то кончилось.

Они свернули на неприметную тропинку и сразу остались одни. Перешагнули волшебную границу волшебного пространства, где не было никогда воскресных гуляющих, пьяных, машин, домов, дымов, никогда не слышался всепроникающий однотонный гул мегаполиса, где навечно оцепенел пушной, мохнатый, узорный, прозрачно-сизый в тени и колко, рассыпчато, переливчато отсверкивающий на солнце лес. Но с их-то появлением и настал конец «белому безмолвию»: Мишка с Машкой, дикарски вопя, ринулись в снежную целину, посыпалась мука с кустов, снялась с закачавшейся ветки ворона. Сухой, наскоро слепленный и растерявший, как метеорит, на полпути к цели львиную долю объема снежок угодил Олегу в ключицу. Тайка, которой попали в лицо его «осколки», ойкнула и отстранилась, Олег преувеличенно резво увернулся от следующего, совсем вялого — Мишкиного — снаряда, пригибаясь, отбежал за ближайший ствол (шлеп! — лихо кидает Марья), быстро сварганил свой колобок и принялся отстреливаться.