Александр Гарин – Месть ведьмы (страница 6)

Улыбнувшись вновь, комес подошел к окну. Ветер доносил запахи молодого сада. Сливы в этом году обещали богатый урожай.

Зачем он приказал засадить всю землю вокруг замка одними только сливами? Теперь уже и не вспомнишь. Может, рассчитывал, подобно отцу, тоже найти когда-нибудь в ветвях свою дриаду?

Сине-зеленое платье мелькнуло среди наливающихся соками молодых деревьев. Стройная девичья фигурка показалась, и пропала, потерявшись среди листвы…

Бредя по утреннему саду, Каля думала о Казимире. Как ни сердилась она на себя, но все же мысли с изобретения путей уговора шляхтича прекратить бойню в Сечи упрямо переползали на самого шляхтича. Всем своим чутьем понимала дочь дриада — комес был болен. Да не просто болен, а той хворобой, которые глодают не тело, но душу. Из того, что довелось ей увидеть, стало ясно — еще два-три года такой хворобы, и замок Выжигских комесов потеряет своего хозяина. Но в чем была причина таинственного недуга, уразуметь не удавалось. А рассказывать он явно не спешил.

Обида не забылась, но отошла подалее заботы о здоровье бывшего соратника. Пусть даже он заботы этой не оценит никогда.

Калина присела на ошкуренную корягу у небольшого прудика. Здесь близость болот ощущалась сильнее, и такие мокрые места попадались довольно часто. Изморенное бессонницей тело было вялым, но цепкий ум Сколопендры будто бы не нуждался в скором отдыхе. Каждую ветку здесь слышала, чуяла она. И шаги, что появились в отдалении, постепенно приближаясь, расслышала она гораздо ранее, чем их создаватель показался из-за деревьев.

Казимир оказался одет легко для раннего утра. На нем была только рубаха из тонкого сукна, да холщовые штаны. Следы вчерашней щетины пропали — он был гладко выбрит. Скромная одежа ладно облегала крепкую мужскую фигуру, а отросшие медные волосы были старательно расчесаны. Ровно на свиданку принарядился. Про себя Каля усмехнулась.

— Утро доброе, — негромко поздоровался он, присаживаясь рядом. — Давненько не бывало здесь такого тихого утра…

— И ты здравствуй, шляхтич, — неспешно проговорила Сколопендра, не зная, как, и главное, о чем сперва начать разговор. Впрочем, Казимир, похоже, был сам настроен поговорить.

— Думай обо мне, как знаешь, а только рад я очень, что ты взялась меня навестить, — начал он, время от времени поглядывая в ее сторону. — А с чего, не пойму. Не с добром ты приехала ко мне, да только от души прошу тебя — погости еще в моем доме. Библиотеку отца моего я малясь пополнил — посмотри, что там, да как. Слугам отныне ты хозяйка, я уж распорядился. Коней бери каких желаешь, на охоту там, или так, прогуляться. Соскучился я по людям, Каля, — внезапно проговорил комес, опуская голову. — По тем, для которых я — не хозяин.

Сколопендра улыбнулась, подхватывая пальцами тянущуюся к ней травинку.

— Хорошо у тебя здесь, — сказала они, поглаживая кончиками пальцев стебель, подросший ей по колено, — тихо да покойно. Слуги тебя почитают, любят яко рачительного хозяина. Веришь ли, — повернулась к Казимиру разбойница, — кормильцем кличут. Везде порядок у тебя наведен, загляденье и только.

Комес повел плечами как от озноба, вперил взгляд в землю под сапогами. Сдвинул носок в сторону, давая место проклевывающемуся цветку.

— За приглашение благодарствуй, — проговорила Каля, подставляя пальцы льнущим к ней крошечным бутонам. — Не с враждой я к тебе приехала, а с просьбой — уладить меж нами спор об землях твоих. Да видать не только им нужна помощь, светлый мой комес.

Казимир нахмурился, стискивая лежащие на коленях руки в кулаки. Стражники у ворот, слуги в замке, даже мальчишка конюх — все знали, как попала под горячую руку его гостья. Кметам только дай повод языки почесать, не один день еще будут передавать друг дружке как захолонуло у них под дыхом при виде бледной, растерзанной милсдарыни Калины, стоящей на пороге его, комеса, купели.

— Много чего довелось мне слыхать про новые шляхи чрез Сечь, — продолжила разбойница. — Про кметов, да про методы твои хозяйские. Таить не стану — ехала к тебе с гневом в сердце, да с мечом отточенным… Штоб ежели чего, долга не канителиться.

Сколопендра поднялась с коряги, протянула руку к тоненькому сливовому деревцу, одиноко застывшему почти у самого берега пруда. Чахлый, слабый ствол изогнулся, точно тянула деревцо к себе сырая земля. С дюжину крошечных зеленых слив прятались под бледными, скрученными листочками, словно боясь показаться на свет. Сколопендра, подставив ладонь под несколько слив, легко сжала пальцы.

— Справный ты рыцарь, Казимир, — глядя на пруд, заговорила она. — Только беда у тебя приключилася. Через неё и света не видишь, да людей сторонишься. В Вольнице говаривали, нечисто тут дело: уж больно Выжигский шляхтич творит кару над всяким из наших, кого поймает.

Зеленые завязи, согретые рукой Сколопендры набухли; листья развернулись, подставляясь солнцу, зашелестели, хоть поутру и безветрие стояло. Сквозь тонкую сливовую кожицу заалела наливающаяся соком мякоть.

— Вином хмельным заливаешь хворь свою, шляхтич, — негромко молвила Сколопендра. — Токмо не вино тебе надо, и не забвение. Что ведьм не любишь, я ужо догадалася. Меня ты вчера ведьмой кликал. Говорил разное. Видать, шибко тебе одна из них насолила, коли света белого невзвидел, да себя все извести пытаешься.

Сорвав с ветки созревшую сливу, Каля обернулась.

— Не гляди на меня так, шляхтич, — опускаясь рядом на корягу, сказала она.

Глаза Казимира, темные, жгучие, плескали такой яростью и болью, что как не удерживалась разбойница, а все ж передернуло её невольно. Не без труда разомкнув стиснутый кулак комеса, Каля вложила ему в ладонь сливу, накрывая своей рукой.

— Поведай, что гнетет тебя? От какого проклятья хоронишься за стенами, отчего крови тебе все мало, да не видится покоя?

С трудом, комес пересилил себя. Прикрыл глаза, и заговорил — тихим, сдавленным голосом, словно стиснув внутрях что-то, не давая ему прорваться наружу.

— Про кровь, что я пролил, уже сказал тебе, нечистая та кровь, любой лекарь тебе скажет, лучше выпустить заранее, дабы все тело собой не отравляла. А насчет прочего… вижу, шибко охота тебе то узнать, что никому про меня неизвестно. Да, почитай, последняя кухарка в моем замке без колебаний отдаст мизинец, абы только услышать то, что я тебе сейчас поведаю. Не скрою, не о том хотел я речь вести, когда к тебе-то шел. О житье поговорить хотел, твоем да моем, былое вспомнить, да извиниться. А только не в первый раз ты про хворь мою спросила. А я уж не могу скрывать ее от людских глаз, вишь, как к тебе-то кинулся, как ты только ко мне зашла? Лучше ты от меня узнаешь, чем потом через слухи глупые да перевранные. Солгал я тебе, Калина, все я помнил, как ты в купель зашла, от первого и до останнего мига. Только нет моей вины в том, что содеял, ибо всамделе принял тебя за другую. Часто она мне стала мерещиться, и чем дальше, тем все сильнее. Чует, проклятая, что силы мои иссякают, или это уж я сам себе ее представляю? Кто сейчас может точно сказать?

Глава 7

…Трактир по вечернему времени был полон народу, однако знатную часть его занимала большая компания, расположившаяся сразу на нескольких столах. С полтора десятка оборуженных кметов в разношерстом доспехе гомонели куда поболее остальных посетителей, хоть пока и не думали буянить. Впрочем, до ночи было далеко, а вино опрокидывалось в глотки почти беспрерывно. Хотя безработные наемники частенько захаживали в трактир дядюшки Бо, и трактирщик не особо беспокоился — его заведение уважали, и особо не громили, а ежели и приходилось расходиться охмелевшим кметам, дежурившие неподалеку стражники живо усмиряли буянов. В свое время пришлось немало заплатить за то, чтобы получить от властей разрешение построить трактир в полуквартале от караульного помещения, но дядюшка Бо еще ни разу не пожалел об утраченных звонких монетах. Стража поспевала к нему куда скорее, нежели ко всем прочим, и урон заведению никогда не бывал непоправимым.

Пока же не приходилось беспокоиться. Пировавшие наемники ели, пили, орали песни и лапали служанок, однако столов не ломали, да и похоже, все были в добром расположении духа. Ссор меж ними не слышалось. Разве что один из них, молодой медноволосый парень с благородным лицом честного бастарда, подвергался шуточкам всей остальной компании, но принимал их с улыбкой, должно быть, уже давно привыкнув.

— А все-таки скажи, Шляхтич, какова она из себя, Елицка, в постели-то? Чай вчерась-то она вокруг тебя увивалася, стерва!

— Дык он ея от ворот поворот-то дал, али не слыхал ты, Рвано Ухо? Что его вельможности дочка бакалейщика? Ить он прынцессу все ждеть!

— Гляди, как бы невинность твою ведьма с леса не покрала!

Компания все хмелела, хмелел и обсмеиваемый бастард. Он уже начинал горячиться на самые оскорбительные выпады сотоварищей, стуча кружкой по столу, и пока еще незлобно отругиваясь, когда в трактир вошел новый посетитель. Обведя взглядом помещение, он решительно направился к столам, занимаемым наемниками.

Видимо, выведенный из себя, бастард вскочил, собираясь разбить кружку о голову своего обидчика, когда на плечо его опустилась тяжелая рука. Обернувшись, молодой воин увидел перед собой высокого худощавого незнакомца, оборужение которого дивило своей необычностью.