Александр Гангнус – Полигон (страница 26)
Последнюю фразу можно было бы продолжить и соответственно понять по-разному. «Если это упущение, а не сознательный выпад» — раз. «Если это упущение, а не просто пустяки» — два. Но Сева не договорил, только милой улыбкой обозначил многоточие, которое при желании можно было понять двояко. Как потом убедился Вадим, этим умением «вести подтекст» в разговоре Сева владел блестяще. Искренний, честный — но и дипломат в то же время…
Разговаривали о геофизике — и Вадим почувствовал, что впервые встречает здесь человека, при всем сейсмологическом профессионализме, берущего достаточно широко. Сева был «копенгаген» во всем, что касалось мирового прогресса в области наук о Земле. Это приятно удивило и захватило Вадима — и кажется, удовольствие от общения было взаимным. Сева проявлял в то же время невиданную здесь, в Ганче, джентльменскую предупредительность: старался следить, чтобы разговор не стал чрезмерно абстрактным в своей научности и тем скучноватым для дамы. Рассказал с большим юмором несколько смешных историй из прошлого обсерватории и института, посоветовал места в окрестностях, подходящие для прогулок. Сева прожил в Ганче всю свою молодость, не меньше пятнадцати лет.
И еще момент. Сева, судя по всему, был абсолютно лишен того, что Вадим уже громко окрестил «ганчской манией подозрительности». В его устах — это было даже как-то странно и непривычно слышать — Каракозовы и Чесноковы, Женя и Дьяконов не были разделены никакой такой пропастью, это были сотрудники, по-разному занятые одним общим делом. И это было не от неведения — Сева все прекрасно знал, а от другой, правильной, здоровой, как сразу же подумалось Вадиму, точки зрения. Орешкиным аж не хотелось отпускать этого человека, смотрящего на мир столь просто, понятно, с такой ровной дружелюбной симпатией.
Уже прощались, совершенно довольные друг другом. И только тут Сева нехотя вспомнил:
— Да! Вот вам письмо. От Саркисова. — Он вынул из кармана конверт, протянул: — Я не знаю, что там, но… догадываюсь. Наверное, не очень вежливое. Передать его я обязан. Но советую не обижаться, а может, и не отвечать. И по возможности забыть. Шеф был… не в лучшем виде. Больной и вообще… Если ему кажется, что он теряет контроль — есть, знаете, такое выражение, — то в этом случае он выражений и методов действий выбирать не привык.
И распрощался. Вадим вынул из конверта небольшой листок с коротким текстом, написанным размашистым, нервным почерком. Вот что там было.
Владислав Иванович!
Прошу с р о ч н о представить мне объяснительную записку, как в …№… попала статья С. Климова о прогнозных работах в Ганче без показа ее мне и какой-либо консультации о приемлемости ее опубликования в данный момент. Вы работаете не в редакции журнала и не в Институте философии природы или чего-то там еще. Я боюсь что наша дальнейшая работа (что-то зачеркнуто) в одном учреждении будет на этом окончена (что-то зачеркнуто).
Большей подлости и гадости всем нам в данный момент Вы сделать не могли.
13.09.7…
— М-да, — только и смог выдавить из себя Вадим. Он чувствовал, что багровеет. Ярость волнистой рябью поплыла перед глазами. «Хам! Держиморда плюгавый. Ну, держитесь, Валерий Леонтьевич…»
С трудом осознал, что Света толкает его, кулачком даже стучит по спине, с тревожной улыбкой пытаясь поймать его взгляд.
— Вадя, Вадик, ты что, да ерунда это, вон и Сева говорит, не обращайте внимания. Ведь Сева сейчас исполняет обязанности начальника. Ну, Вадик, да что ты! Это ж больной человек, помрет через полгода, может, он уже и не отвечает за свои слова.
— Он ответит! — прошипел Вадим, впрочем уже слегка успокаиваясь.
На другой день в кабинете, где обычно сидел Эдик и, когда приезжал, Саркисов, совещалось пятеро — Женя, Эдик, Сева, Вадим и специально вызванный из Помноу Хухлин. По кругу ходили саркисовские письма — каждому из «виновников», оказывается, было прислано особое письмо. Хухлина шеф обвинял в «сепаратности», стремлении грести под себя, пренебрегая интересами обсерватории и института. Эдика упрекал в неблагодарности и легкомыслии. Лютикова — в саморекламе под любым предлогом. От каждого требовал объяснительную. По тону, как ни странно, самое вежливое было письмо Лютикову. Шеф, видно, почему-то его побаивался. Рекордом хамства было единодушно признано письмо Вадиму — и это было тоже странно, с Вадимом шеф был едва знаком. Только Сева не выказал никакого удивления. И объяснил — просто и прямо.
— Я бы сказал, это даже характерно для шефа. Ты, Вадим, по чину самый младший — единственный эмэнэс из всех замешанных. И новичок. Если карать — то всех он не сможет и не захочет, отыграться можно, с его точки зрения, на слабейшем и не известном институтскому начальству и общественным организациям. И еще такая логика: раньше Орешкина не было и нежелательных публикаций в печати не было, появился Орешкин — появилась эта «вредная статья». Значит, чтобы такое не повторилось… Но все это не очень-то и осознанно. Привычка такая у него.
— Не похоже, чтобы шеф на покой собирался, — задумчиво проговорил Лютиков, вертя в руках письмо.
— Да, я не советовал бы особенно на это рассчитывать, — улыбнулся Сева, покосившись на Эдика.
Хухлин, невозмутимый и явно довольный — из всех присутствовавших он меньше всех зависел от Саркисова, а после статьи в газете — тем более, — встал.
— Извините, но у меня много дел. Никакой объяснительной я писать не буду. Разве что директор потребует. А это — вряд ли. Так и передай, Сева. А вам, Вадим, еще раз большое спасибо и от меня, и от всех наших. И Светозару Александровичу большой привет и благодарность. Нужное дело сделали. Дорожники зашевелились — сегодня один мост уже в работе.
И вышел, нахохленный, важный, похожий на маленькую хищную птицу, всем своим видом выражая: расхлебывайтесь сами со своим начальничком, как знаете, а мое дело сторона.
— Хорошая позиция, — кивнул в сторону закрывшейся двери Лютиков. — Ему теперь, конечно, бояться нечего, но ради нас, из солидарности, что ли, мог и почесаться. Мы ведь ради него, можно сказать, влезли в это дело.
Вадим вспомнил, что говорил Женя накануне приезда Светозара, — меньше всего он тогда имел в виду интересы Хухлина — и удивленно уставился на приятеля.
— Каждый умирает в одиночку, — с горьким сарказмом поддержал Женю Эдик и поник головой, всем своим видом выражая скорбь по поводу неблагодарности, присущей человеческой природе.
Сева метнул быстрый взгляд на Женю, Эдика, чуть подольше задержался на Вадиме и отвернулся к окну, сдерживая улыбку.
— Ну, ну, — смущенно и отрывисто произнес он. — Ничего, ничего. Хухлин есть Хухлин, Саркисов есть Саркисов, и оснований для паники, повторяю, нет. Однако объяснительную записку каждому написать придется.
В этот момент, по всем правилам сценического действия, раздался стук в дверь, и Маша Грешилова, кадровичка и телетайпистка, внесла бумажку. Сева взял, пробежал глазами, а когда Маша вышла, прочел вслух:
ОБСЕРВАТОРИЯ ТЧК АЛЕКСЕЕВУ ТЧК ПРЕДЛАГАЮ ВАМ ЗПТ ХУХЛИНУ ЗПТ ЛЮТИКОВУ ЗПТ ЧЕСНОКОВУ ЗПТ КАРАКОЗОВУ И ВИНОНЕН ВОСЕМНАДЦАТОГО ПРИБЫТЬ В ДЖУСАЛЫ ДЛЯ ВЫРАБОТКИ ПРОГРАММЫ ПО ПРОГНОЗУ ТЧК САРКИСОВ
— Ну и чехарда, — произнес Эдик, заметно повеселев.
— Шеф остыл и немножко раскаялся, — высокомерно процедил Женя. — Но все равно номер ему даром не пройдет. Я ему все выложу.
— Да, теперь объяснительную должен писать только Орешкин, — сказал Сева, всматриваясь еще и еще раз в текст телетайпа. — Похоже, это все уже превратилось в простую формальность. И статья свою роль сыграла. Шеф хочет быть впереди на лихом коне. Так что… поменьше эмоций.
Через два дня начальство улетело (Хухлин и здесь отказался, уже назначена была дата эксперимента). Вадим послал Саркисову в одном конверте два послания. Первое — официальное.
1. Статья в газету была написана научным обозревателем С. А. Климовым на основе информации, полученной у Хухлина, Лютикова, Чеснокова, у меня, что отражено в тексте. Разговор шел именно о статье в эту газету, и заранее всем было ясно, что в статье должно быть отражено.
2. Чесноков и Хухлин завизировали текст, внеся в него поправки, полностью учтенные в окончательном варианте. Никакой отсебятины журналист и редакция после визирования не внесли.
3. Материал, разумеется, должен был визироваться руководством. Вы в это время были тяжело больны, и в ваше отсутствие, согласно приказу, полномочным заместителем начальника обсерватории и полигона в Ганче является Э. А. Чесноков.
4. Что касается последнего абзаца статьи, где речь идет об использовании МГД, то Хухлин заверил всех, что по исключении нескольких точных цифр (присутствовавших в первом варианте) текст не представляет собой никакого нарушения секретности.
5. Тем не менее журналисту было указано на желательность визирования последнего абзаца у вице-президента, с чем он согласился. Сделано это было или нет, мне пока неизвестно, но повторяю, речь шла именно о желательности, а не необходимости такого визирования.
Резюмируя вышеизложенное: не вижу ни своей, ни чьей-либо вины ни перед кем ни на одном этапе наших действий. Лично я действовал исключительно в интересах обсерватории и ради общественного признания усилий, направленных к решению проблемы геофизического прогноза.