Александр Галиев – Желтый Эскадроль (страница 4)

– Другие умники все хотят напоминать мне о моих предках. Что напоминает тебе о дворянстве, кроме моей фамилии? Богатство? Так оно нажито капитализмом, воспетым в органике. Да, я боролась за честь своих предков, которые предали сами себя. И я давно…

Я перебил ее:

– Или ты запятнала честь своих живых родителей. Ох, право, честь! Что за слово дивное? В Эскадроле давно забытое. Некому уважать род ваш, не перед кем восстанавливать честь, престиж, уважение! Я полон сомнений, что в вас есть что-то, кроме тления, все буйство духа и суета! Какие христианские мысли занимают мою голову, – на миг я задумался и сразу забыл, что она здесь.

– Мои предки тогда… Это невозможное лицемерие, генерал! Ваши проклятые сатанисты просто перебили всех христиан и высшее сосл…

Я снова перебил ее. Она становилась взволнованной.

– Тсс, – я приставил палец к губам, – аннигилировали. Ты всю жизнь видела только это слово, но все равно продолжаешь использовать другие в отношении массовых убийств.

– …перебили все высшее сословие, – она не могла видеть, как я искривился в пренебрежении. – Почти вся аристократия предпочла смерть вашей власти. Это правильный ход, и я не горжусь своими предками за соглашательство с вами. Но я хотя бы живу из-за этого соглашения.

– Ты, наверно, думаешь, что мы убили дворян, потому что они были представителями старой власти и могли противостоять нам? Были нашими потенциальными внутренними врагами? Нет. Император лишь решил, что аристократы не нужны, что они неорганичны и некрасивы по своей сути. Что они мешают. Что они лишние. Он милостиво предложил им отказаться от титулов, родословной и своего образа жизни, оставив за ними все имущество. Практически все дворянство поднялось на борьбу за «отечество и веру», в результате их аннигиляция заняла лишь несколько дней. Согласившиеся на сделку, в том числе и твои предки, сохранили свое имущество, а некоторые особо крупные землевладельцы в первые годы даже стали основой нашей экономики. Ныне же настоящие потомки аристократии двухсотлетней давности – это явная реликвия и редкая золотая жила во всех смыслах. Вот и вся сказка о принцессе. Которая, между прочим, сидит передо мной, исключительная и почти единственная в своем роде. Ты из того одного процента, что выжил. Одного процента дворян, что выжили, и одного процента, что выжил сегодня. Возрадуйся же, девочка.

Я остановился и с широкой покровительственной улыбкой начал вглядываться в темноту. Я стоял прямо перед ней, но даже так ничего нельзя было увидеть. В досье, которое я успел прочитать, была ее фотография, черно-белая и довольно плохая, хотя даже там была видна родовая красота. Ныне эта красота сидела тихо и прямо, высоко подняв голову.

– Когда Эскадроль очистит все, то что вы будете делать? – проговорила она наконец довольно спокойным и тихим голосом. – Миссия будет выполнена, останутся сотни миллионов одинаковых и пустых людей-органицистов вместо миллиардов личностей. Сотни миллионов духовно изолированных, безразличных друг к другу людей, которые еще почему-то считают друг друга братьями вместо миллиардов действительно добрых людей и братьев. Я понимаю, что чужая жизнь для вас ничего не стоит, но, по вашей же логике, люди, желающие сильнее всего смерти и крови других ради чистки мира, возьмутся за себя, когда очистят все остальное. Если только до этого вашу пустоту не свергнут такие, как мы, или не разобьют на западе, – эта якобы более серьезная реплика была закончена почти насмешливым тоном. Я всегда сдержан, но она начинала меня бесить.

– Да, мы очищаем мир от лишнего, но не смотрим вперед. Ваше глупое восстание тоже было лишним. Несколько тысяч недовольных среди четырехсот миллионов счастливых. Любопытное зрелище.

– Я не жалею о произошедшем. И о том, что случится далее. Сегодня нас было всего четыре тысячи. Даже меньше. И что? Мы взяли Централис! Твой город, генерал, а, что скажешь? И я знаю вас, эскадрольцы. И меня не пугает темнота этой камеры и то, что я не вижу твоего лица. Ты ведь тоже моего не видишь, – она махнула головой, ее волосы зашелестели в темноте. Маленькая черная фигура бунтаря в маленьком черном мире камеры. Вот и все, что от вас осталось.

– Скажи еще, что ты в выигрыше, потому что ты сидишь, а я стою. Разве что тебе на коленки сесть, девочка, – от ее детской реплики раздражение сняло как рукой. – И попрошу. Вы взяли Централис? Начнем с того, что я был в отпуске. Закончим тем, что вы взяли лишь несколько зданий.

– Губернатор сверхсекретного военного города был в отпуске, пока мы брали несколько ключевых зданий, – она усмехнулась.

– Я не был в отпуске несколько лет. Считаешь, что я не могу уехать на несколько дней?

– О, конечно, генерал. А знаешь, у тебя слишком много риторических вопросов. Да и обычных немало. Меня ужасает твоя манера речи. Тебе, я думаю, наплевать на меня, и ты просто странно развлекаешься.

– Фельетоны, сатиры и некрологи.

– У вас все заканчивается некрологами. Но я не боюсь за себя.

– А за кого боишься, за семью? Семья, кажется, не виновата. Они частные и, вероятно, честные люди. Тебя никак не касаются. Ты вообще не думала, почему восстали лишь четыре тысячи? Потому что остальные счастливы и любят наше общество. И нашего Императора. Ну, в конце концов, им нет дела до того, что происходит вокруг. Какое им дело до всего остального, если абсолютное большинство у нас живет богаче, чем ваша аристократия два века назад? Вас, идиотов, развешают по столбам, на западе будет реять победное знамя органического Солнца, и все будут довольны. Мы построили Рай на земле, с тем лишь условием, что на границе этого Рая идет война с демонами и чертями. А последний черт из недр Рая сидит прямо передо мной.

– Ты единственный человек, который хотя бы как-то упоминает о христианских мифах… – мне показалось, что я услышал грустные нотки, но она сразу усмехнулась: – Это может приносить мне удовольствие.

– Что, неужели ты христианка? Как давно падшие? Держишься старой истины, как старая аристократия? Ха! Ведь так? – я приблизился к ее лицу на максимально этичное расстояние, но полумрак не решился расступиться, показывая ее глаза. – Вечность, спасение! Иконы и иноки! Мир и свечи… Елей! Что же это? Христос, Сергий Радонежский, Фома Аквинский? Мы сломали им хребет настолько быстро, что…

– Хватит, генерал, хватит, – отрезала она.

– Как угодно, – я рывком выпрямился и пошел дальше по кругу, – если подумать, ты можешь верить во что захочешь, эскадрольцы не атеисты и к подобной мерзости не призывают. Мы безразличны. И ты была безразлична. Мы вычистили христиан из наших земель и вычистим с земель на западе. Пустота, лишь она будет сиять внутри нас. И органическое Солнце на бескрайнем небе. Ты виновата лишь в том, что у тебя слишком догматичное сознание.

Она молчала несколько минут. Я даже испугался: не сломалась ли она? Еще рано.

– Человек, казалось бы, требует малого, – произнесла она через минуты довольно отстраненно. – Защиты семьи, достатка, хлеба и зрелищ. Может быть, человек и злопамятен, неблагодарен и склонен к мести, как писал Макиавелли, но разве не склонен ли он к добру, жертвенности, милосердию и блаженству души? В критические моменты истории человек доказывал, что он все же больше светило, нежели тьма.

– О, я вижу, ты читала Никколо. Удивительно, что ты смогла его найти, при эскадрольской-то ненависти к общественным наукам и «умным» книгам в целом. А как тебе такое: «Поистине страсть к завоеваниям – дело естественное и обычное»? Или это: «Государь не должен иметь ни других помыслов, ни других забот, ни другого дела, кроме войны, военных установлений и военной науки, ибо война есть единственная обязанность, которую правитель не может возложить на другого». Последнее полностью воплотилось в Эскадроле, а первое хоть и неверно, ибо мы не завоевываем, а возвращаем, но по-своему красиво. Твои же мысли о человеке уже не подходят даже для людей запада, которые когда-нибудь будут нами очищены до конца. Но что нам какой-то Мак? Есть личности куда интереснее. Гвиччардини, скажем. «Счастье людей часто оказывается их величайшим врагом, так как оно часто делает их злыми, легкомысленными и заносчивыми; поэтому самое большое испытание для человека – устоять не столько против неудач, сколько против счастья». Ты не устояла.

Она молчала.

– Да и, в конце концов, «Человечество – это мы!»

– Кроме четырехсот миллионов есть и другие. Ваш мерзкий эгоцентризм невыносим. Людей на планете три миллиарда.

– Значит, мы, говоря вашим языком, самые породистые.

– Нет, в вас нет ничего… Благородство, милосердие, доброта – это порода. Нет! Для вас лишь война и безразличие.

– Ах, нотки отчаяния… Не за себя, но за мир. Ты видишь, чем это кончится, но я вижу яснее тебя. Почему же я сам не противостою этому миру? Потому что мир кончится позже моего конца, а ныне я бесконечно счастлив и хочу протянуть это счастье как можно дальше. В конце концов, я хочу тебя порадовать. Люди действительно более добрые, нежели злые, они по сути своей изначальной милосердные и миролюбивые. Только эскадрольцы не люди. Человек относительно христианства есть тот, кто имеет душу, а в Эскадроле полость для души вычищена. Она как вакуум. Ты бы могла так же сидеть на месте и наслаждаться, как остальные. Наслаждаться вдвойне, ибо у тебя есть повод для исторической гордости, – закончил я издевательским тоном.