Александр Фёдоров – Снег в аду: история кровавого дьявола, который стал отцом (страница 1)
Александр Фёдоров
Снег в аду: история кровавого дьявола, который стал отцом
«Снег в аду: История Кровавого Дьявола, который стал отцом». ( Данная история альтернативная версия истории «Ученик Чудовища» , данное произведение не является продолжением оригинальной истории, а выдуманная вселенная придуманная на основе оригинальной истории и персонажей, созданная для вашего развлечения). Том 1. Гэн Михаэлис.
Пролог: Золотая игла в безмолвии кедров.
В усадьбе Широганэ тишина никогда не была просто отсутствием звуков. Она была живой, почти осязаемой субстанцией – плотной, как многовековой мох на камнях, и горьковатой, как дым сандала, вечно тлеющего в бронзовой курильнице. Время здесь не подчинялось законам городов. Его не отсчитывали маятники или шестерёнки здесь его мерили медленным падением кедровых игл на веранду и мерным, гипнотическим движением костяной иглы в пальцах хозяина.
Широганэ Кинтаро сидел на циновке в самом центре главного зала. Огромное пространство вокруг него тонуло в глубоком полумраке, и лишь одна масляная лампа бросала теплый, дрожащий свет на его работу. Перед ним на низком столике из темного дерева лежал отрез тяжелого северного шелка – ткань была настолько гладкой и холодной, что казалось, по ней скользит не свет, а иней.
Он был огромен больше любого жителя Сибутэнтая, широкоплечий, тело атлета и стройное, тело покрывал золотисто-кремовый мех , коричневая грива с тёмными кончиками тяжелыми прядями спадала на плечи и спину, а чёлка была аккуратно завязана в хвост сзади. На подбородке темнела лёгкая меховая бородка, которая обрамляла тяжёлую челюсть и плавно переходящая в бакенбарды. Его золотисто-карие глаза с круглыми зрачками смотрели в пустоту перед собой с такой глубокой, вековой усталостью, будто он видел рождение и смерть тысяч миров.
Семьдесят третий Король Гоэтии. Существо, чей истинный облик в иных мирах мог заставить содрогнуться легионы, сейчас был полностью поглощён тем, что жители Дзютэнгая назвали бы простым ремеслом. Но для него это не было просто шитьём. Каждый прокол ткани костяной иглой был актом воли, медитацией, способом удержать распадающийся мир внутри себя. У него не было машин в этом мире чудовищ ценилось лишь то, что создано живым прикосновением. Только его огромные золотистые лапы, костяная игла и нити, которые он прял сам из лунного света и собственной памяти.
Его когти, способные с лёгкостью вспороть стальной доспех или сокрушить каменную пагоду, сейчас двигались с хирургической нежностью. Он вёл иглу сквозь шелк, и каждый стежок сопровождался едва слышным шелестом, похожим на вздох засыпающего леса. Стежок-выдох. Стежок-выдох. Широганэ остановился. В комнате пахло теплым воском, сухими травами и легким, почти призрачным ароматом озона. Он медленно раскрыл ладони. Золотистая шерсть покрывала их до самых запястий, но в глубине своей памяти он всё ещё видел другие руки. Бледные, тонкие пальцы юноши из заснеженной Москвы. Юноши, который заикался, когда пытался заговорить о Боге, и который искал в шитье способ скрыть свою дрожь от мира.
Ему вечно было тридцать. Возраст абсолютной силы, зенит могущества, но Широганэ чувствовал в себе усталость, которой хватило бы на десяток жизней. В складках его кимоно была скрыта палочка из дуба с сердцевиной из рога василиска, который обмотан 7 его волосками и пропитан его же кровью, шестьдесят три сантиметра совершенства, созданного его собственными руками. Инструмент, способный подчинять стихии и менять саму ткань реальности, сейчас просто лежал рядом, разделяя одиночество своего мастера.
-Господи,-прошептал он, и его глубокий бас отозвался в пустых залах нежной, почти физически ощутимой вибрацией.-Сколько ещё миль этого шелка я должен прошить, чтобы затянуть рану в своей собственной душе? Сколько раз я должен повторить Твоё имя, прежде чем Тишина ответит мне?
Он встал. Его фигура два с половиной метра мгновенно заполнила пространство, отбросив на стену тень исполинского божества. Тяжелое хаори, расшитое серебряными созвездиями, мягко зашуршало по татами, когда он подошёл к открытой веранде.
Перед ним расстилался Дзютэнгай. Там, за пеленой тумана, мерцали тусклые бумажные фонари Сибутэнтая. Это был город грубой силы и древнего ремесла. Город, где надписи на зданиях были редкостью – кривые, корявые знаки, которые никто не стремился исправлять, ведь здесь ценили клык выше слова. Чудовища не любили грамматику, они любили действие.
В ту ночь туман над Кедровым лесом был особенно плотным, почти живым. Широганэ закрыл глаза, настраивая свою легилименцию. И вдруг он почувствовал тонкую, острую, как жало, нить боли. Она тянулась из самых грязных, забытых Бо тупиков города прямо к его сердцу. Это не был обычный страх. Это был крик того, кто уже перестал надеяться. Крик существа, которое умирало в одиночестве, чувствуя, как мир становится прозрачным и холодным.
Широганэ накинул капюшон своего хаори.
Под тканью на его спине с тихим, почти музыкальным металлическим лязгом шевельнулись и тут же замерли бордовые крылья. Лев сделал шаг в туман, исчезая в нём бесшумной золотой тенью. Он уходил город. Не за властью, которой у него было в избытке, а за своим искуплением.
ГЛАВА 1: ПРОЗРАЧНЫЙ ЗВЕРЬ И ГНИЛАЯ СТАЛЬ
Дождь в Сибутэнтае никогда не приносил свежести. Он был серым, вязким и пах гнилью сточных канав. Вода стекала с крыш кривых пагод, смешиваясь с пеплом костров и нечистотами, превращая улицы в скользкое, вонючее месиво. Для девятилетнего Куматетцу этот дождь был смертным приговором.
Когда его шерсть цвета гибискуса намокала, она становилась неподъёмной, словно была соткана из мокрой глины. Она облепляла его худые рёбра, подчёркивая каждый позвонок, и пахла так остро, что другие звери-чудовища чуяли его за версту. А чуять его значило гнать.
В животе медвежонка было настолько пусто, что казалось, желудок медленно пожирает сам себя. Каждый вдох давался с трудом, отдавая тупой болью в сломанных рёбрах наследии прошлой недели, когда пьяный кабан решил развлечься и пнуть «прозрачного» под горячую лапу.
Он стоял в тени обшарпанной лавки, где на раскалённых углях жарилось мясо. Запах был невыносимо прекрасным — жир капал на угли, шипя и выпуская облака тяжёлого, пряного дыма, от которого у Куматетцу кружилась голова. Чудовища-торговцы, огромные вепри и волки в грязных фарт громко перекрикивались, обсуждая цены, но на него никто не смотрел.
В этом шумном мире силы он был «прозрачным». Грязным пятном на фоне города, которое прохожие старались не замечать, чтобы не портить себе аппетит. Он видел, как маленькие дети-монстры, одетые в тёплые куртки, держат родителей за лапы и едят яблоки в карамели. Он ненавидел их. Ненавидел за то, что у них было «завтра», в то время как его «сегодня» могло закончиться в любую минуту.
«Один кусок, думал Куматетцу, глядя на мясо, свисающее с самого края вертела. Тот, что висит у самого огня. Если я подпрыгну и вцеплюсь в него зубами, я смогу добежать до склада раньше, чем этот боров развернётся. Пожалуйста… пусть он просто отвернётся… всего на миг…»
Он долго ждал. Наконец, у лавки вспыхнула ссора два пьяных барсука не поделили сдачу, и торговец-вепрь, взревев, отвлёкся.
Куматетцу сорвался с места. Его лапа, покрытая коркой засохшей грязи, коснулась горячего вертела. Жар обжёг пальцы, но он не почувствовал боли только дикую, звериную жажду.
Но в этот самый миг тяжёлый, подбитый железом сапог торговца-вепря оказался быстрее.
-Опять ты, плешивый выродок! – взревел торговец.
Удар пришёлся точно под рёбра. Куматетцу отлетел на несколько метров, пропахав носом грязную жижу, и врезался в стену склада кож. Перед глазами поплыли чёрные пятна. В лёгких не хватало воздуха.
-Убирайся! Чтобы я тебя больше не видел у своего огня! Гни в канаве!-Боров плюнул в сторону медвежонка и вернулся к своим углям.
Прохожие даже не замедлили шаг. Кто-то просто перешагнул через маленькое бордовое тело. Куматетцу не плакал. В Сибутэнтае слёзы были слишком дорогим удовольствием.
Он с трудом поднялся, выплёвывая грязную воду вместе с крошками разбитого зуба. В его лапе всё ещё была зажата гнилая бамбуковая палка его Меч, его Гордость, единственная вещь, которая напоминала ему, что он воин, он нашёл её на помойке у храма , она была наполовину чёрной и вся крошилась, кусочки бамбука постоянно отваливались.
Он заковылял в глухой тупик за кожевенным складом. Там вонь дублёной кожи была такой сильной, что она перебивала запах голода. Куматетцу забился под перевёрнутую телегу, сворачиваясь в тугой бордовый клубок. Холод пробирал его до самых костей. Дождь барабанил по перевёрнутому днищу, и капли стекали вниз, прямо на его шерсть.
-Я… я воин, прохрипел он в пустоту. -Я всех вас… пополам… только подойдите… В этот момент шаги на входе в тупик стихли. Запах гнили и нечистот внезапно сменился ароматом кедровой хвои, чистого воска и благородного шёлка.
Куматетцу вскинулся. Из теней медленно, величественно выходила фигура.
Огромный лев. Коричневая грива с тёмными кончиками тяжелыми прядями спадала на плечи и спину, а чёлка была аккуратно завязана в хвост сзади. На подбородке темнела лёгкая меховая бородка. Одежда простая, но дорогая: рубаха-хаори, шаровары до колен, пояс, завязанный как у воинов. Соломенные сандалии. И глаза золотисто-карие, глубокие, с круглыми зрачками, в которых была такая бездонная боль и такая бесконечная нежность,что медвежонок на секунду забыл, что должен скалиться.