Александр Фомичев – На распутье (страница 29)

— Ты чего творишь⁈ Совсем обезумел⁈ — раздался позади него злобный крик Хасвана. — Это же были мои люди!

— Для тебя они, может, и люди. Для меня же мгновенно стали нелюдью! — рыжебородый витязь мрачно обернулся, попутно сдёргивая с повозки какую-то тряпку и не спеша вытирая от крови пятерни и лицо. Затем он так же лениво положил левую длань на рукоять своего палаша, вытащил булат из дерева телеги (а заодно из черепа Кызымара, наконец-то получившего возможность грузно завалиться на землю), неторопливо обтёр лезвие братишки той же тряпицей и с хмурым прищуром окинул взором, тлеющим голубым пламенем, стекающуюся к нему оставшуюся десятку бандитов. — Я разве не предупреждал? Насильников буду давить пуще гадов ползучих!

— Чего-то я не припомню! — начали недовольно гундосить разбойники.

— Ежели только когда я был под мухой, но ента не считается!..

— Не предупреждал… Вроде!..

— Не было такого!.. Точно вам глаголю!..

— М-де? Похоже, я запамятовал оповестить… Ну оплошал! Что поделать, бывает! — неопределённо пожав плечами, без всякого сожаления иронично хмыкнул Ратибор, демонстративно убирая меч в ножны. — Всего ведь и не упомнишь.

Возмущённые голоса лиходеев тут же снова раздались в ответ. Впрочем, их негодующий ропот был негромким; схватившиеся за своё оружие головотяпы отнюдь не горели желанием прилечь на веки вечные рядом с Юценом и Кызымаром. Бойцы из ватаги Хасвана прекрасно осознавали, что не смогут таким жалким количеством воителей одолеть чемпиона Кузгара; червонца душегубов совершенно точно не хватит для того, чтобы завалить несокрушимого русича.

— Значит, так! — Ратибор, как нож сквозь масло, прошёл через неровный строй поспешно расступившихся перед ним лиходеев и уверенно подгрёб к вожаку шайки. — Ключ сюда от ларчика! Живо! — не терпящим возражений тоном рявкнул могучий великан, гранитной скалой нависнув над сильно оробевшим Хасваном. — Ну⁈ Я дважды повторять не буду!

Черноволосый аскер мельком заглянул в тёмно-синие очи рыжекудрого берсерка и благоразумно решил, что не место и не время сейчас с ним препираться, посему заветный ключик споро перекочевал в требовательно подставленную ладонь Ратибора. После чего дюжий ратник прошествовал к королевской карете, попутно сорвав с одной из обозных повозок холщовый мешок с каким-то барахлом. На ходу вытряхнув из него чьи-то потрёпанные башмаки, молодой богатырь вразвалочку подковылял к Гулриму, выхватил у него из-под мышки сундук, поставил его на подножку императорской кибитки и тут же открыл. Мельком оценив на глаз содержимое ценной кубышки, могучий русич ничтоже сумняшеся отсыпал в приготовленный куль практически половину имевшегося в ларце злата, затем завязал горловину знатно разбухшей торбы двойным узлом и сноровисто закинул с помощью крепкой перевязи себе за спину. Начавшееся было очередное возмущённое лопотание разбойников, явно ошалевших от происходящего, впрочем, снова быстро стихло, когда Ратибор развернулся, обежал их суровым взглядом, а после, холодно вперившись в побагровевшую от злости ряху Хасвана, спокойно произнёс:

— Здесь моя доля, которую ты мне должен, упырь, ещё с первого нашего дела, плюс за сегодняшние телодвижения чутка себе отчерпнул. Всё по справедливости, я считаю, ибо ваша свора влезла в бой только тогда, когда исход был ясен даже сусликам, спозаранку обнюхавшимся пьянящего запашка хмельных ромашек. Ну а этого, — Ратибор кивнул на Мусфализа, всё так же сидевшего, скорчившись, у ствола поваленного дерева, но уже вскинувшего головёнку и с любопытством прислушивающегося к разговору, — отпустить.

— Ты чего, ополоумел⁈ — у Хасвана аж челюсть отпала от потрясения. — Ради него же всё и затевалось!..

— Когда ты уговаривал меня на участие в этой засаде, то забыл упомянуть, что сынку Эдиза — няньки ещё молоко с губ обтирают! — Ратибор твёрдо смотрел на атамана разбойников. — А я с детьми не воюю, в плен их не беру и на цацки драгоценные не меняю! Потому он сейчас отвалит отсель по-скорому, — рыжекудрый витязь повернул голову к засиявшему слабой надеждой принцу.

— Чего вылупился? Бери-ка ближайшего свободного рысака, павлинчик надутый, да вали с глаз моих, покамест я не передумал! Только в обратку дуй, в сторону Дулмаса, откуда приехал. А то ещё не хватало, чтоб в Лагурин прискакал. Весь в крови и соплях да со страшными россказнями на устах. А мне ента надоть? Я в дакийском порубежном городке планировал ещё спокойно потрапезничать разок-другой.

Дважды Мусфализу повторять не пришлось. Торопливо вскочив на первого же бесхозного коня одного из убитых нурязимских гвардейцев, тринадцатый сын Эдиза лихо пришпорил его и помчался по Вихляющему тракту назад, в сторону Ослямбской империи. Но проскакал он от силы с десяток метров, после чего громко охнул, захрипел, откинулся в седле, а затем вообще безжизненной тушкой грохнулся на землю. Смерть юного кутилу настигла мгновенно. Причина сколь неожиданной, столь и скоропостижной кончины молодого отпрыска императора Солнечной державы оказалась до банального обыденной; между его лопаток торчал добрый тесак, с чавкающим глухим звуком вонзившийся ему чуть ранее в спину практически по самую рукоятку.

— Ты правда считаешь, что я мог позволить ему уйти? — Хасван, кинувший нож вослед высокородному мальцу, глаза в глаза уставился на потемневшего лицом Ратибора. — Принц видел наши хари, слышал наши имена!.. Он знал, кто мы! Отпускать его живым — это чистейшее безумие! Через седмицу-другую на нас устроили бы облаву по всей Ослямбии с Дакией, а через месяцок — и по всей Ивропии! Каждая гончая псина землю носом рыла бы, выискивая Хмельных бродяг, ибо наверняка за наши ушлые головушки владыка Эдиз куш назначил бы поистине царский! Потому, уж извини, никаких свидетелей, — чернокудрый аскер обернулся и коротко кивнул Лаврютию, стоявшему рядом с телесами Юцена и Кызымара. Швариец понял своего начальника с полуслова; одноручный топорик разбойника вонзился точнёхонько между очей выглянувшей из повозки смуглокожей служанке, которую Ратибор спас от двух насильников. Та не успела даже охнуть, лишь молча завалившись назад, на телегу. Всё-таки бедняжке посчастливилось умереть быстро.

— Никаких свидетелей, — внятно повторил Хасван. Длани его при этом лежали на рукоятках ятагана и второго ножа, торчащих за поясом, а сам он настороженно наблюдал за Ратибором, а точнее, за реакцией руса на происходящее. Атаман явно готовился немедленно отпрыгнуть назад и выхватить оружие, коли «рыжий медведь» бросится на него.

— Может, тогда и меня попробуете убрать? — в глазах дюжего ратника сверкнули яростные молнии, когда он прямо вперился в зыркули вожака банды. — Ну раз никаких свидетелей? — ладони Ратибора лениво поглаживали эфесы рукоятей своих меча и тесака.

Хасван и могучий исполин примерно с минуту, не мигая, буравили друг дружку гневными взорами, после чего главарь шайки через силу выдавил на своей плутоватой физиономии кривую улыбку, убрал руки с оружия и показательно развёл их в стороны, далее примирительно прошелестев: — Ну что ты, Ратибор! Чаво такое балакаешь⁈ Как можно!.. Ты же свой!..

— Ты мне не свой, бессовестный душегубец, как и твоя поганая разбойничья свора! — хмуро бросил рыжегривый гигант мигом насупившемуся Хасвану, а затем окинул презрительным взглядом перекосившиеся от ненависти лица остальных лиходеев. — Ибо ничегошечки общего с насильниками, похитителями, убийцами детей и женщин я иметь не желаю! А ну, брысь с моей дороги, шакалята гнусные, покамест я из вас тут мясной холмик не соорудил! Аккурат рядышком с осами!

С этими словами Ратибор развернулся и неспешно потопал к обочине Вихляющего тракта, прямиком в непроходимые леса. Багряные топи русич уже успел недурно изучить за минувшие пять месяцев, прошедшие с момента его побега из плена, чтобы иметь весьма чёткое представление о том, где он находится и как пройти до одной из своих берлог да тайника с золотом. Хмельным бродягам же ничего не оставалось, как скрежетать зубами в бессильной ярости, с лютой злобой наблюдая за тем, как нахальный рыжекудрый витязь бессовестно уволакивает у них из-под носа значительную часть добычи. Такой расклад разбойников явно не устраивал.

Тем часом Ратибора нагнала Анника, всё это время со стороны молча наблюдавшая за занятными метаморфозами, которые происходят, казалось бы, с уже неплохо знакомым ей мужчиной.

— Обожди! Куда ты, косолапка?..

— Да подальше отсюда! — мрачно буркнул «рыжий медведь», не замедляя шаг.

— И от меня?.. — прекрасная северянка упрямо выросла перед могучим великаном, заставив-таки его притормозить. — От меня тоже подальше⁈ — гневно выкрикнула она в лицо малость смутившемуся русичу, требовательно-выжидательно на него затем уставившись.

Что говорить, Мурчалка нравилась Ратибору. Очень нравилась. И даже не столько своей внешней красой, сколько красотой внутренней. Дюжему ратнику по душе были волевые, напористые, своенравные барышни. С характером, со стальным стержнем внутри, не ревущие на каждом шагу по поводу и без. Такие не раболепной тенью волокутся следом по жизни, робко выглядывая из-за спины своего любимого, а уверенно стоят рядом с ним, плечом к плечу, как равные. Вот прям как Анника. Она далеко не идеальная спутница для создания семьи, очага, домашнего уюта; разум это великолепно осознаёт. Слишком гордая, непокорная, взбалмошная. Но сердце не слушает голос рассудка. За такими строптивыми львицами сильный мужчина обычно бросается хоть в огонь, хоть в воду. Их хочется любить, носить на руках, холить и лелеять, проливать за таких сумасбродок кровь. К подобным Мурчалке тянет возвращаться снова и снова; и в жару, и в зной, и в снег, и в буран. И если придётся умереть, защищая свою ненаглядную женщину, то последняя беспокойная мысль, с которой ты отправишься к Перуну в чертог, будет такая: «Как она там без меня, моя хорошая? Эх, а я ведь хотел от неё деток. Хотя бы десяточку. Жаль, не срослось».