Александр Филиппов – Фантасофия… Академик мира сего… 2000—02 годы (страница 11)
Осиновского продрало морозом по коже. Это все – фокусы мима – утешил он себя. Поганец ведет себя как и все проходимцы-экстрасенсы… Мерзавец, пытается напугать. Не получится…
– И все-таки вернемся к нашим баранам…
– То есть к вашему барану? Думаю, тут вам волноваться не следует, выборы пройдут без сюрпризов и эксцессов, ваш получит сколько запланировано…
– Кем? Сколько? – изобразил удивление Осиновский.
– Сами знаете. 53 процента. И ещё… 26 десятых…
Осиновский почувствовал легкий укол в сердечную мышцу. Про эту цифру пока не знал никто. Он держал её в тайне. Он сам придумал её и никому о ней не говорил… Блокнот он носил во внутреннем кармане своего пиджака…
– А… смерть… – вопреки себе выдохнул он на волне изумления.
– Я не могу вам сказать, Борис Соломонович… – издевался Мезенцев. – Вы же примете меры, предотвратите её – и получится искривление энергопотоков времени…
– Понимаю, – кивнул Осиновский желтушным подбородком. – Миллион.
– Чего? – отхлебнул чай академик.
– Долларов. В случае предотвращения.
– Это несколько меняет дело, – согласился Прокопий Порфирьевич. – Но все же, согласитесь, довольно трудно…
– Два миллиона. Сразу по факту.
– Завтра в Большом кремлевском дворце будет банкет, – скучающим тоном сообщил Мезенцев.
«Это он еще мог как-то узнать… – подумалось олигарху, – по обычным каналам…»
– Так вот, Борис Соломонович! Вас там отравят. Насмерть. Яд положат в вашу порцию фазана по-персидски.
– И что мне делать?
– Не есть фазана, – рассмеялся Мезенцев. – Теперь слушайте меня внимательно: чтобы выжить, вы должны сказаться уже отравленным и лечь в больницу. Не высовывайтесь оттуда не меньше недели. Распространите слух, что вы при смерти. Иначе до вас доберутся другими способами, вы меня поняли?
– Понял, – кивнул и икнул от напряжения магнат.
– И упаси вас бог, Борис Соломонович, что-то сделать не так…
Несложно понять мои чувства, когда я послушал этот разговор. Мезенцев – исчадие ада – понял я сразу и бесповоротно. Он убил мою Марину из-за этих вонючих смещений, прикрылся судьбой и Богом, определившим ей умереть – а теперь за пару миллиона долларов перевернул судьбу целой страны и даже не вспотел…
Не дожидаясь отъезда Осиновского (этот сатана меня нисколько не интересовал), я сбежал с дачи к себе на работу. Там взял у дежурного табельный «макаров», сдал карточку-заместитель и поехал обратно.
Вечером я уже стрелял в Мезенцева.
– Получай, сука! – прокричал я и выстрелил.
Лана быстрой тенью метнулась заслонить шефа, достигла своего в прыжке и приняла обе мои пули со смещенным центром в себя. Она падала, уже раненая, молодая и красивая, полная жизни – и это отрезвило меня, лишило того черного энтузиазма, который я испытывал вначале. Я убил совершенно напрасно совершенно невиновного человека!
Пока я стоял с дымившимся стволом в руке, остолбенело и тупо глядя на дело рук своих, Мезенцев (академик медицины!) скинул пиджак, закатал рукава и взялся остановить кровотечение. Пока Даша, прибежавшая на выстрел, очумело застыла в углу террасы, зажав рот двумя ладонями и икая от страха, Мезенцев наложил импровизированные повязки и перенес Лану на плетеный диванчик. Под голову (точнее, под шею) он подложил ей свой скатанный валиком пиджак.
– Чего стоишь, дура! – рявкнул на Дашу. – Иди, звони в неотложку, пусть едут…
Так я стал убийцей. Точнее, чуть было не стал – отдадим должное лечебной хватке медицинского генерала Прокопия Порфирьевича.
Когда приехала «скорая помощь» (часа через четыре), пришлось составлять протокол об огнестрельных ранениях и вызывать дознавателя областного УГРО.
Я его знал. Это был мой бывший высоколобый краснодипломный однокурсник Фархат Файзрахманов, человек, как и я, не нашедший себя в науке и жизни, уныло тянущий лямку мусорщика рода человеческого. Мне повезло, что он меня помнил. Он многое сделал для меня в тот момент (сука Мезенцев самоустранился – я не я и лошадь не моя!), но отмазать целиком не смог: я стрелял в 23-летнюю девушку, как говорится, «спортсменку, комсомолку», стрелял из табельного милицейского пистолета…
В первичном протоколе, который затем лег в основу всего следствия, Фархат предложил версию о случайном самостреле пистолета при моем баловстве и понтерстве. Так я тянул на «неумышленное убийство» (впоследствии «неумышленные тяжкие повреждения») при отягчающих обстоятельствах. Во-первых – я взял под карточку-заместитель свой «ствол» во внеслужебное время, для озорства, во-вторых – неосторожно обращался с оружием, что для сотрудника МВД совершенно недопустимо.
Кандидатская была мне больше не нужна. Милицейская карьера закончилась. На целый месяц я был заперт в «комнату приятного запаха» (КПЗ), где сидел совершенно убитый произошедшим – смертью Марины, собственной дуростью, мучаясь мыслью – выживет ли несчастная Лана?
Вычищенный из органов я предстал перед судом. На суде Мезенцев и заплаканная Даша подтвердили версию Фархата: дескать, выпили, валял дурака, со смехом нажал на курок, думая, что оружие не заряжено…
– Но почему в гражданку Карцеву попали две пули? – недоумевал судья. – Как это вообще возможно при непроизвольной стрельбе?
Дело клонилось в дурную сторону. Но Лана Карцева дала в больнице письменные показания в мою пользу, и мне влепили два года условно…
***
При выходе из следственного изолятора меня подобрал Мезенцев на джипе и отвез к себе на дачу. Там я некоторое время вообще был в полном ступоре, вяло ел, ничего не отвечал. Если бы не добрая Даша, уже знавшая, до чего может довести Мезенцев, я бы, наверное, покончил с собой. Но она ходила за мной, как за маленьким, кормила с ложечки, жалела, рассказывала долгие истории о своей жизни, отчасти развлекавшие, отчасти загружавшие меня.
И однажды я смог общаться, почувствовал в себе силу возражать Мезенцеву, который обрел привычку рассуждать при мне вслух.
– Люди увлеклись побочными свойствами Архея! – пожаловался Мезенцев сам себе. – Господи, какая чушь… Для них Архей – это только приемник волн предстоящих событий. Зачем им знать предстоящие события? Дураки, их счастье, что они не знают…
– Прокопий Порфирьевич! – возразил я решительно. – Вы преступник.
– Это почему же? – сверкнул он на меня очками.
– Вы делаете на Архее бабки, как последняя фарца! А ведь Архей мог бы избавить людей от страха перед будущим! Ваша методика могла бы сделать жизнь совсем иной: без преступлений, без несчастных случаев, без жертв наводнений, вулканов, землетрясений…
– Ну-ну! – окрысился Мезенцев. – Продолжай! Без времени, без пространства, без цвета, вкуса, запаха, без надежды и удачи…
– Зачем вы утрируете?! – искренне обиделся я.
– Я не утрирую. Это правда. Ты хоть подумал – почему от Архея до человека способность воспринимать волны грядущего живыми существами постепенно утрачивалась? А может быть – это защитное качество матушки-природы? У камня, Кирилл, нет никакой тайны будущего. Камень будет лежать, пока его не тронут. Камень полетит ровно настолько, насколько толкнут. Зная силу и массу, ты рассчитаешь полет камня за тысячу лет до броска – какая тут тайна будущего? Камень абсолютно предсказуем!
Мезенцев помолчал, потом закурил. Руки его дрожали. В последнее время он производил впечатление совершенно больного человека, развинченного и угасающего. Ноша его явно была ему не по плечу…
– И вдруг человек превращается в камень, Кирилл! Вдруг выясняется, что есть датчик, способный из тенденций заранее вывести любой поступок человека! Человека, его поведение, можно рассчитать как часы после заведения маятника… Причинно-следственная тюрьма, тюрьма энергетических векторов, все будущее по закону взаимодействия уже имеющихся векторов, потому что новым неоткуда взяться…
– Факт остается фактом! – сказал я ему, не желая вдаваться в его схоластику. – Вы убили Марину и вы спасли ублюдка, умерщвляющего нашу Россию.
– Я его не спасал, – тихо, но твердо сказал Мезенцев.
– А как же…
– В фазане действительно будет яд. Но Осиновский – живучий. Он бы все равно выжил. Он провалялся бы в больнице неделю, как я ему и велел, а потом бы вышел. Я… в сущности, я просто украл у него два миллиона долларов… Его люди проверят фазанью порцию и подтвердят мою правоту… И он оплатит мой комфорт – это единственное, Кирил, что у меня осталось…
– Хорошо… – смягчился я. – Ладно. Допустим. Пусть. Но зачем вы тогда спасали Марину?! Зачем вы так надругались над её жизнью и моими чувствами?! Зачем, если знали, что ей суждено умереть?!
– Ты не поймешь… – отмахнулся Мезенцев.
– А вы все-таки попытайтесь объяснить…
– Это моя ошибка, мальчик. Моя жалость. Не к ней – я глубоко презираю людей, ими движут вектора – и ничего больше. Люди – оловянные солдатики… Но я пожалел… попробуй понять… Она была распята, распята… Я пожалел Бога, потому что передо мной снова предстали пытки Христа…
Настала мне пора раскрыть рот. Мезенцев мог вломить мне поленом из камина по лбу – и все же мои глаза не вылезли бы так далеко из орбит. Ну, товарищ академик! Ну… Чего-чего, но такого я не ожидал…
– Какого… Христа… – выдохнул я кое-как.
– Заткнись, сопляк! – развизжался Мезенцев. – Пусть твой вонючий рот не оскверняет этого имени!
Походив вдоль и поперек по комнате, как тигр в клетке, Мезенцев немного успокоился. Достал из резного бара бутылку коньяка, отпил из горла, щедро проливая пойло на рубашку и галстук. Потом протянул мне.