Александр Евдокимов – От татей к ворам. История организованной преступности в России (страница 9)

В XVII в. в тюрьмах некоторых городов священники проводили службы, но в ту пору это еще не стало общей практикой и делалось по случаю. Так, в Ельце посаженный в тюрьму священник ежедневно совершал богослужения по собственной инициативе, а в Вологде в марте 1652 г. по указу Алексея Михайловича духовенство местных церквей приглашалось в губную избу к тюремным сидельцам, ожидавшим смертной казни, «для пения заутрени и часов, и вечерни». Однако, насколько нам известно, ни в одном из городов священник не был в штате местных учреждений и не получал оклада. К концу столетия практика привлечения священнослужителей к службе в тюрьме, вероятно, получает все более широкое распространение. Можно сказать, что и в данном случае первопроходцем стали Московские большие тюрьмы, где эта практика была более организована и распространена.

Особенностью провинциальной тюрьмы было и то, что она не знала разделения преступников на отдельные группы и не подразумевала их отдельного содержания. Единственное исключение состояло в разделении всех заключенных на две условные категории: тех, кто совершил административное правонарушение, и тех, кто обвинялся в наиболее тяжких преступлениях — разбое, краже и убийстве. Представители первой категории сажались в т. н. «опальную» тюрьму, а второй — в «разбойную» тюрьму. В отличие от Московских больших тюрем, где для женщин имелось специальное пространство, в провинции для их заключения не было особых тюрем, но все же их содержали отдельно от прочих колодников. Обычно женщина ожидала своей участи прикованной к стулу в здании одного из органов местного управления: в губной или воеводской избе.

Как мы уже говорили выше, само по себе тюремное заключение редко когда было наказанием. Обычно виновный в совершении преступления мог наказываться ссылкой, конфискацией имущества, битьем кнутом или батогами, усекновением руки, уха или ступни. Наиболее очевидным способом лишить жизни преступника было повешение, альтернативой которому являлось отсечение головы мечом или топором. Упоминания о повешенных злодеях щедро рассыпаны по страницам документов XVI–XVII вв. Своей популярностью эта казнь, по нашему мнению, была обязана той простоте, с которой даже не вполне искушенный в своем ремесле провинциальный палач мог привести приговор в исполнение. Более того, учитывая, что палачи часто были в дефиците, повесить разбойника в принципе не представляло большого труда и для того, кто не являлся палачом. В отличие от повешения, точный и твердый удар, отсекающий голову топором или мечом, требовал известного навыка. За весь XVII век этот вид экзекуции встречался по сравнению с повешением сравнительно нечасто.

Источники ничего не говорят нам о том, что эти две казни чем-то существенно отличались друг от друга в сознании людей того времени. Котошихин прямо писал, что обе казни применяются «за убийства смертные и за иные злые дела», с тем лишь небольшим уточнением, что в отношении женщин он упоминает только отсечение головы и ничего не говорит о повешении.

Применение другой казни, четвертования, до середины XVII века достаточно слабо изучено в литературе. По мнению А. В. Лаврентьева и И. Майер, эта «„ругательная“, оскорбительная, насмешливо-издевательская» казнь была уготована за самые тяжкие государственные преступления, а поскольку столь серьезные деяния совершались нечасто, к четвертованию прибегали редко. Впрочем, четвертование могло применяться и как наказание для тех крестьян и зависимых людей, кто покусился на жизнь своих «бояр».

Одним из самых редких видов смертной казни было сожжение, уготованное для тех, кто совершал преступления против веры или был уличен в ведовстве. Иногда сожжение, подобно четвертованию, могло также применяться к тем, кто убил своих господ.

Особым видом смертной казни, применявшейся лишь к мужеубийцам, являлось окапывание. Вот как о ней рассказывает Соборной уложение: «А будет жена учинит мужу своему смертное убийство, или окормит его отравою, а сыщется про то допряма, и ея за то казнити, живу окопати в землю, и казнити ея такою казнею безо всякия пощады, хотя будет убитого дети, или иныя кто ближния роду его, того не похотят, что ея казнити, и ей отнюд не дати милости, и держати ея в земле до тех мест, покамест она умрет».

Каково бы ни было наказание за совершенное уголовное преступление, сначала требовалось доказать вину человека. И здесь было не обойтись без пыток. К этому способу развязать язык лихого человека в Московском царстве относились весьма ответственно. Для того, чтобы подвергнуть подозреваемого пыткам, были необходимы серьезные основания. Таких оснований обычно было три. Первое — задержание человека с поличным или обнаружение у него дома поличного, второе — оговор другим преступником, третье — признание подозреваемого преступником на основании «повального обыска», то есть опроса населения тех мест, откуда происходил обвиняемый или где было совершено преступление.

Пытки, применявшиеся палачами Московского царства, не отличались особой изобретательностью, но при этом были, по-видимому, достаточно эффективными. Вот как описывает их в своем сочинении Григорий Котошихин: «А устроены для всяких воров, пытки: сымут с вора рубашку и руки его назади завяжут, подле кисти, веревкою, обшита та веревка войлоком, и подымут его к верху, учинено место что и виселица, а ноги его свяжут ремнем; и один человек, палач вступит ему в ноги на ремень своею ногою, и тем его отягивает, и у того вора руки станут прямо против головы его, а из суставов выдут вон; и потом ззади палачь начнет бити по спине кнутом изредка, в час боевой ударов бывает тритцать или сорок; и как ударит по которому месту по спине, и на спине станет так слово в слово будто болшой ремень вырезан ножем мало не до костей. А учинен тот кнут ременной, плетеной, толстой, на конце ввязан ремень толстой шириною на палец, а длиною будет с 5 локтей. И пытав его начнут пытати иных потомуж. И будет с первых пыток не винятся, и их спустя неделю времяни пытают вдругорядь и в-третьие, и жгут огнем, свяжут руки и ноги, и вложат меж рук и меж ног бревно, и подымут на огнь, а иным розжегши железные клещи накрасно ломают ребра».

Коль без проведения пыток и наказания преступников нельзя было обойтись, властям требовались палачи. Согласно Соборному уложению, палачи выбирались из вольных людей, в Москве жалованье им платил Разбойный приказ, а в провинции — местное население.

Хотя тюрьмы и палачи имелись и в других центральных учреждениях, условия содержания и пытки в Разбойном приказе, похоже, были особенно суровыми. Иначе как объяснить то, что дьяк Иноземского приказа Михаил Агеев в ответ на жалобы сидевшего в застенке того же приказа обвиненного в убийстве капитана Христиана Улмана «батоги сулил и Разбойным приказом грозился».

Если в Москве с палачами проблем не было, то в провинции часто наблюдался дефицит заплечных дел мастеров. Без представителей этой редкой, но не пользовавшейся уважением профессии полноценное судопроизводство по розыскным делам, требовавшим пытки, было невозможно. Известно немало случаев, когда следствие останавливалось на неопределенное время в ожидании назначения или присылки из другого города палача, поскольку он был далеко не в каждом уезде. После того как в 1679 г. отменили налоги на содержание губных изб, тюрем и их персонала, через несколько лет в городах, по нашему предположению, возникла нехватка палачей. Последние, вероятно, не желали служить в условиях постоянной невыплаты жалованья, которое должно было выплачиваться из плохо собиравшихся и малочисленных судебных пошлин. На решение этой проблемы и был нацелен боярский приговор 16 мая 1681 г., требовавший от посадских людей во что бы то ни стало, «чтобы во всяком городе без палачей не было», выбрать заплечных дел мастеров из желающих, а если их не окажется — из молодых или гулящих людей.

Последний раз получить свой оклад полностью палачи могли в 1679/80 г., когда часть местных учреждений, скорее всего, успела собрать хотя бы часть денег с населения. В первый месяц следующего года, 22 сентября 1680 г., приговором боярской думы всем уездным палачам была установлена оплата в 4 рубля на год, выплачиваемые из судебных пошлин по губным делам. Однако установленный оклад был меньше того, что получали палачи в первой половине XVII в., но и этих денег, как видно из жалоб некоторых воевод, могло не оказаться в казне.

4. Шерифы Московского царства: губные старосты на страже порядка в провинции

Наиболее распространенной формой организации местных органов власти, подчиненных Разбойному приказу, были губные избы, возглавляемые губными старостами. Нередко, особенно во второй половине XVII в., когда воеводы за неимением или отменой губных старост руководили борьбой с разбойниками и ворами, губные избы переставали существовать как обособленные учреждения, вливаясь со всем своим штатом в съезжие избы.

Несмотря на вышесказанное, в истории Разбойного приказа, насчитывавшей более 150 лет, едва ли не самой ключевой фигурой в борьбе с преступностью на местах являлся именно губной староста, как правило, выбиравшийся из дворян и детей боярских одного уезда. Обыкновенно территория уезда совпадала с полицейским округом — губой, хотя нам известно и немало исключений. К их числу относится, например, Новгородский уезд, каждая из пяти частей которого была поделена пополам, и в каждой из десяти административных единиц имелся свой губной староста. Случалось и так, что небольшие уезды объединяли в одну губу для удобства управления, а в других обстоятельствах полицейские округа, вероятно, могли дробиться, что подтверждается еще губными грамотами второй четверти XVI в., которые требовали избрания голов и целовальников для отдельных волостей и станов.