Александр Етоев – ЖИЗНЬ ЖЕ... (страница 43)

- Однокоренные, - поправил папа. - «Прикольно», «прикол», «прикалываюсь»...

- Угу, понятно, - кивнул волшебник. - Ваши окна куда выходят? На запад? На восток? Только точно.

- Если точно, то на помойку, - ответил папа. - А если в смысле «стороны света»... Маша, где у нас компас? - Это папа спросил у мамы.

- Не надо компас, - сказал волшебник. - Солнце садится где?

- За магазином «Полушка». Вот он, напротив дома.

- Ага, на запад, - улыбнулся волшебник.

- Да, действительно, - сказал папа. - Сразу как-то в голову не пришло. А это важно?

- Когда речь идёт о жизни ребёнка, важно всё, всякая мелочь.

- Как? - побледнела мама. - Я... - Она схватилась за сердце. - Вы... - Она вжалась в дверной косяк. - Мы... - Она немножко осела.

- Да, - кивнул волшебник серьёзно. -А обои вы давно переклеивали?

- Нет, то есть да, то есть... в общем-то, когда въехали, - сказал папа.

- Почём брали? Сколько стоит рулон?

Это спросил волшебник.

- Я прикалываюсь.

Мама и папа вздрогнули. Волшебник взглянул на палубу накренившегося дивана. Толик выдернул из ушей музыкальные провода плеера. Из наушников, как из дырявой бочки, брызнул в уши угрюмый рэп.

- Интересно, - сказал волшебник. - И над чем же, юноша, вы прикрываетесь?

Толик ничего не ответил.

Волшебник снова кивнул и опять серьёзно. Потом взглянул на крокодила под люстрой.

- Сегодня у нас что, понедельник?

- Да, - ответил крокодил, - понедельник. - И добавил: - Тринадцатое число.

- Значит, так, - сказал волшебник папе и маме. - Ручка есть? Берите ручку, записывайте. Пункт первый: уберите этого крокодила. Повесьте лучше что-нибудь ненавязчивое. Сову, медведя, что-то простое. Чтобы без африканских ассоциаций. Пункт второй: срочно переклейте обои. Далее... Когда у нас ближайший дождь на неделе? Ага, в четверг синоптики обещали. Вот после дождичка ваш юноша и поправится. С вас сто долларов.

- Как? - побагровел папа.

- А в рублях? - сурово переспросила мама.

- Я прикалываюсь, - усмехнулся Толик, вставляя в уши затычки плеера.

- Так, - сказал волшебник, глядя на папу. -Три тысячи на сегодняшнее число, - он уже повернулся к маме, - по курсу Центробанка, естественно. - Потом посмотрел на Толика и, тоже усмехнувшись, сказал: - Рэп - отстой.

С люстры под потолком закапало. Это плакал обиженный крокодил. Стены комнаты вздохнули и зашуршали, это свёртывались, слезая, обои. В небе за окном, ещё светлом, уже бегали противные тучки - наверное, готовились к четвергу.

Папа постоял, постоял, потом вздохнул и отправился в ванную, где в коробке из-под туалетного мыла было спрятано семейное достояние - триста долларов в мелких купюрах, двести евро одной банкнотой и мамино кольцо с бирюзой.

ПЛЫЛ ПО НЕБУ САМОЛЁТИК

- Ты, дачник, погляди, какое у нас здесь небо! А солнце! А травка у нас какая! В городе-то небось асфальт. Да эти, как их, троллейбусы.

Небо было белое, солнце - круглое, трава - обыкновенная, золотая. По траве гуляли толстые коровы с рогами и маленькие божьи коровки.

Пастух дядя Миша сосал пустой стебелёк и жмурился от круглого солнца.

- И коровы у вас не водятся. Гляди, та вон, это Марья Ивановна, она у нас мать-героиня.

Марья Ивановна сложила губы гармошкой и сыграла на губах: «Му-у».

- Ты, Марья Ивановна, гуляй, это я так, для примера.

Самолётик вынырнул из-за тёмной горбушки леса и жужжа полетел к нам.

- Паша летит, кум мой, Павел Семёнович.

Дядя Миша вытащил из кармана похожую на ежа кепку, радостно ткнул ею в небо и снова убрал в карман - чтобы не выгорала.

- Эй, на бомбардировщике! Смотри усы на пропеллер не намотай, не то девки любить не будут! - крикнул он далёкому летчику и подмигнул мне: - Паша летит, кум. Он у меня мужик серьёзный, с высшим образованием.

Самолёт стал громче и толще, тень от него прыгала по тихой траве и по мягким шарикам одуванчиков.

- Это он Кольку в Васильково повёз - зуб рвать. Сын у него, звать Колька. Зуб у Кольки не выпадает - молочный, а не выпадает, хоть тресни. А зубной врач работает в Васильково, вот они в Васильково и едут, это отсюда километров десять, а может, и все двенадцать.

Самолёт был похож на стручок гороха, если к нему приделать самолётные крылышки, - весёлый длинный стручок, - и я вспомнил, что с утра ничего не ел.

И тут самолёт чихнул и будто бы обо что-то споткнулся.

У меня внутри даже ёкнуло.

Дядя Миша всё ещё улыбался, но уже, скорее, по привычке. Через секунду от улыбки остались только трещинки в уголках губ.

Он вынул свою ежовую кепку и хлопнул кепкою по земле. С испуганных стебельков травы посыпались божьи коровки.

- Это что ж...- Он натянул кепку на голову и глазами уткнулся в небо. - Это ж Паша, кум мой, и Колька... Па-а-ша! Вы ж в Васильково, зуб же у Кольки... Па-а-аша!

Самолёт молчал; на борту его было написано: «Посевная»; узкая восьмёрка пропеллера висела у него на носу, как сбившиеся очки. Он медленно падал вниз.

Расталкивая толстых коров, дядя Миша вприпрыжку сиганул по траве. Я тоже оседлал свой велосипед и закрутил педалями за ним следом.

Трава была густая и хлёсткая; толстые коровьи лепёшки росли на ней, как грибы; они дымились на солнце, и воздух был волнистый и тёплый. Колёса застревали в траве, трава набивалась в спицы и прорастала сквозь дырочки моих новых красных сандалий. Тогда я схватил в охапку велосипед и припустил бегом.

- Не имеешь такого права! - кричал дядя Миша вверх. - А ещё лётчик. У тебя ж Колька, ему зуб в Васильково драть. Тяни, тяни, там болото, за лугом, где камыши. Давай, Паша, болото мягкое, тяни, родимый, не подводи.

Луг был длинный, а тень самолёта делалась всё чернее и гуще. За лугом, куда показывал дядя Миша, за низкими ольховыми островками дремало во мху болото. В августе на нём собирали клюкву и делали из неё кисель. Сейчас был июль, клюква ещё не поспела, и, кроме комаров и лягушек, ничего живого там не было.

Самолёт, наверное, понял, наверное, послушался дядю Мишу, потому что, хоть и с трудом, повернулся лицом в ту сторону.

Я бросил велосипед в траву, бежать сразу стало легче. Я быстренько догнал дядю Мишу, но он на меня даже не посмотрел.

- Ветра бы, - сказал дядя Миша, выщипывая из кепки колючки. - Без ветра может не долететь. Па-а-ша! Тяни, только не останавливайся, кум ты мне или не кум?

Я тоже замахал руками, как мельница, и по траве побежали волны. Я замахал сильнее - на волнах выросли буруны.

- Молодец! - кричал дядя Миша - не мне, а в тугие крылья, которым помогал ветер. - Теперь дотянет. Паша - лётчик геройский. Кум мой, с высшим образованием.

В самолете открылась форточка, и из неё вылетел нам навстречу белый острогрудый кораблик. Я первым выхватил его из прозрачной реки.

- Записка, - сказал я на бегу дяде Мише.

- Что пишут? - сказал он на бегу мне.

- Непонятно, - ответил я дяде Мише.

- Это Колька, у него почерк такой. Ему в школу только на будущий год. Дай мне.

Я передал исписанный каракулями кораблик.

Лицо у дяди Миши стало серьёзным, он медленно шевелил губами и морщил лоб:

- «Зубуженеболит». Ага. Зуб уже не болит. «Нехочукзубному». Ну Колька, ну паразит. Не иначе он какую-нибудь гайку в самолёте свинтил, чтобы зуб не рвать. Ну я ему покажу, пускай только сядут.

Мы побежали дальше, следом за тихой тенью от самолета. Дядя Миша бежал и то и дело покрикивал, поддерживая подъёмную силу и боевой дух.