Александр Етоев – ЖИЗНЬ ЖЕ... (страница 24)
- Было,- сказал он вяло.- Житие Иоанна Новгородского - раз. И два - Гоголь, «Вечера на х. близ Диканьки».
Я пожал плечами: было так было - и стал пересказывать печальную историю зазеркальной жизни платформы. Её она мне поведала, когда мы опускались на ночные девяткинские поля.
Никакая она не платформа. Вообще, у себя на родине она не имеет никакой вещественной оболочки. Вроде как дух бесплотный. Нет, там не все такие. Есть властвующая верхушка, она одна во всем Зазеркалье узурпировала право на тело. Тела раздаются как награда особо отличившимся, и, конечно же, душонкам гнусным и чёрным - фискалам, прихвостням и прочим держи-мордам и дуракам. Что царит при раздаче - не передать никакими мыслями. Приличным же душам вроде неё о теле даже и помечать опасно. Вот с такой зазеркальной нехристью наши недоделанные уроды и заключили кляузный договор от 1 апреля известно какого года.
А почему платформа? А не Днепрогэс, к примеру, или не Папа Римский? Да потому, что, тайно эмигрировав с родины и ткнувшись наугад в первое, что подвернулось ей по эту сторону Зазеркалья, она оказалась здесь и, пролетая над лесом, увидела это скромное и красивое сооружение. И поняла: вот её тело. Таким оно и должно быть - длинным, серым, тяжёлым, с решеточкой ограждения по краю, чтобы не сваливался народ, со скамеечкой для пенсионеров и грибников и с красивым именем «БОЛЫШЕВО» на сетке из металлической проволоки. А о праве на обладание телом у вас и просить не надо - захотела и обладай. Она ведь тогда не знала, что ублюдочная зазеркальная хунта уже и сюда запустила свои волосатые щупальца.
Валя громко зашевелился. Борода его зазвенела серебряной фольгой седины.
- Суки! - сказал он громко.- Я тогда ещё говорил, когда они появились,- суки! И наши придурки - суки! Им только покажи золоченый кукиш, они маму родную продадут, не говоря уже о какой-нибудь чернозадой Анголе. Я иногда думаю: вот прилечу я в Штаты на своём шаре, а там, как здесь, на каждом углу эти - спаренные, мать их в лоб. И такая гниль в голову лезет... Поверишь, один раз даже представил себя в петле. Бр-р-р! Язык на сторону. Мерзость! А если и там они, то на какие, спрашивается, мудя мне ихняя сраная демократия? Худо-бедно я и здесь как-нибудь проживу. Ты-то живёшь.
Он замолчал и грустно засвистел полонез. Я подыграл мелодии каблуком.
- А вообще-то...- Он махнул рукой и по-смотрел на меня виновато. - Сань, знаешь что... Я тебе не говорил.- Он помолчал, выдохнул и сказал: - От меня Наталья ушла. Насовсем. Один я теперь, понимаешь?
- Валя. - Я потянулся к недопитой бутылке. Но тут в дверь постучали.
5. Тайна пятой бутылки
- Дядь Валь,- в проёме стоял Васище, и губы его дрожали,- вы моего яда не видели? У меня, пока я за вами к дверям ходил, кто-то весь яд спёр. Целые полкастрюли.
Мы с Валентином Павловичем обалдело уставились на него. Валя помотал головой.
- Честное слово, Василёк, мы твоего яда не брали. У нас своего...
Ом показал пальцем на бутылочный ряд и вдруг замер и побледнел.
- Сашка,- борода его стала пепельной, - мы сколько бутылок выпили?
- Две. Одну водки и одну «Тридцать третьего».
- А сколько осталось?
Я посмотрел. На полу, на фоне книжных исшарпанных корешков, плечом к плечу, ровнёхонько, как на параде, стояли три стеклянных богатыря. Три плюс две бутылки, что выпиты. А всего их было четыре!
В животе у меня что-то пискнуло, потом заскребло. Похоже на мышь или мне показалось? Я тщательно, вслух, одну за другой, загибая пальцы, пересчитал две выпитые бутылки, затем, так же тщательно, те, что оставались нетронутыми. Пробок на них не было, Валя заранее постарался.
- Так.- Валентин Павлович потрогал ладонью лоб.- Пока не холодный. Хотя... Васище,- он позвал соседа,- лоб у меня не холодный?
- Горячий.- Васище приложил палец.
- Василёк, погоди. Мы твоего яда не брали. Ты меня знаешь, я чужого не возьму...- Тут Валентин Павлович слегка смутился, должно быть, вспомнил про краденый алюминий. - Но...
Он осторожно большим и указательным пальцами поднял над полом одну из непочатых бутылок, медленно приблизил к лицу и ладонью свободной руки сделал несколько лёгких взмахов. Нос его при этом наморщился и спрятался под встопырившиеся усы.
- Не яд.- Он положил горлышко на губу и сделал приличный глоток. - Нет, в этой не яд.
Я внутренне перекрестился. У Васищи выкатились на лоб глаза. Яд оказался в последней, третьей, бутылке, а по полному счёту - в пятой. Который раз за сегодня гроза проносилась мимо.
- На, Васище, нашёлся твой яд, получай. - Валя передал Васильку бутылку.- Считай, тебе повезло.
- Спасибо. - Васище хотел уходить, но Валя его остановил.
- Кстати, Василёк, ты не помнишь, кто, кроме тебя, был на кухне, когда ты его варил?
Васище задумался и в задумчивости облизал у бутылки горлышко.
- Никого. Вообще-то разные заходили. Повитиков четыре раза бегал в уборную. Два раза по маленькому и два по большому. Полинка... Крамер пельмени жарил. Анна Васильевна...
- А когда ты пошёл за нами, на кухне кто-нибудь оставался?
- Не помню. Нет. Никого не было.
- Хорошо, Василёк, иди. Итак, что мы имеем,- сказал Валентин Павлович, когда дверь за Васей закрылась.- А имеем мы сплошной мрак. Внутри и снаружи.
Он показал пальцем на занавешенное окно.
Наверное, выпитое подействовало. Мне стало жалко себя до жути, прямо хотелось выть. И себя, и Валентина Павловича, которого бросила зараза Наталья, и Васищу, который чуть не пострадал из-за нас, и платформу, и вообще все несчастные души из Зазеркалья, мыкающиеся без тел по эфиру. И моих родных соотечественников, которых так умело надули по первоапрельскому договору.
- Я, Валя, пойду. Нет, правда. Вот увидишь, я уйду, и сразу всё переменится. Зимы не будет, и травить нас никто не станет. И вообще...
Валька схватил меня, что называется, за грудки и сильно потянул на себя. Лицо у меня стало мокрым, как от поцелуя коровы, а глаза Валентина Павловича загорелись, будто у обиженного быка.
- Ты, Сашка, эти разговоры оставь. Я друзей не бросаю. Да и куда ты пойдешь? Платформа твоя далеко, она тебе не поможет. А залупанцы - вон они, за стеной. Только свистни. Ну а насчёт травить - это ещё неизвестно. Тут, я думаю, чётники твои ни при чем. Есть у меня такое предположение. Неспроста гнида Повитиков так часто на стульчак бегал. Ой, Санёк, неспроста. С ядом - его работа. Пошли.
- Куда, Валя?
- На кухню. С соседями разбираться.
6. Показания свидетеля Крамера
- Чтоб, говорит, их всех в Сибирь, на мороз, яйцами в прорубь. Тут сразу в воздухе потемнело, и снег повалил. У меня рубашка была на спине потная, так, поверишь, задубела моя рубашка. Мороз градусов двадцать. Скажи, Валентин, если я схвачу воспаление лёгких, то больничный мне кто будет оплачивать?
Крамер сидел за столом и ел пережаренные пельмени. Пиво в алюминиевой кружке подозрительно воняло мочой. Я потянул носом и успокоился: мочой несло из сортира. Ничего, сказал я себе, терпи.
- Не знаю,- Валя слушал, насупившись. - Значит, только он сказал про Сибирь, погода сразу переменилась?
- Переменилась. Он ещё говорил, правильно, мол, делали фашисты, что их в газовых печах жгли. Нет на них, говорит, фашистов.
- Фашистов, говорит, нету? - Валя хмуро на меня посмотрел.
Всё сходилось. Зима. Фашист. Теперь понятно, чьих это рук дело. То есть сам говоривший вроде был ни при чем. Но вот мысли его кто-то использовал для удара по мне, а косвенно и по Вальке, и по всем людям, которые в это время находились поблизости.
Впрочем, если по-честному, в Валькино подозрение насчёт Повитикова я не верил. Нет, вполне возможно, именно Повитиков и подумал: хорошо бы Валентина Павловича, гада волосатого, отравить. А мыслеухо у залупанцев вострое: если кто какую ересь задумает, так сразу у тебя на полу пятая бутылка с отравой. Сам он вряд ли воровал у Васищи яд. Слишком он себя любит, чтобы вляпаться по «мокрой» статье. Хотя...
Виктор Теодорович Крамер родом был из поволжских немцев. Но успех полностью обрусеть, вынужденно пребывая в приуральской части земли сибирской в деревне Елки. Там он проводил пожизненный трудовой отпуск с августа сорок первого по середину семидесятых. Всем известно, Сибирь славна своими пельменями. Покуда Крамер там жил, он на многое насмотрелся. На колючую проволоку, на вышки, на счастливую колхозную жизнь, на двух помёрших с голоду дочерей, на мордатых охотничков из райцентра, на их таких же мордатых, как и они, собак, жравших с руки хозяев круги колбасы с жирком, положенные на квадраты печенья. Всё видел, кроме пельменей. И теперь, сидючи бобылём на обшарпанной коммунальной кухне, он рубал их прямо со сковородки и ни о какой Сибири не думал.
- Понятно.- Валя почесал в бороде.
Крамер кивнул, отхлебнул из помятой кружки, вытащил из теста длинный белёсый волос, обсосал его и положил сушиться на дальний конец стола.
- Где-то я этого товарища встречал, - сказал Крамер задумчиво. - Харя у товарища знакомая. Постой, а не он ли в школе на углу Садовой и Лермонтовского то ли учитель физики, то ли физкультуры? Или не он?
- Ладно, приятного аппетита.- Валя отвел меня в коридор, и мы встали в нише между личными шкафами жильцов.
В коридоре был полумрак, по ногам дуло. Напротив светилась щель под дверью жилища Повитикова.