Александр Етоев – ЖИЗНЬ ЖЕ... (страница 18)
В дальнем конце «колидора», так на папином языке назывался наш общественный коридор, загрохотало у входной двери. Это папа пришёл с получки.
Если папа пришёл с получки, значит, жди весёлого вечера. С подзатыльниками или подарками. Или с теми и другими поочередно.
Я поднялся, отложил Жюля Верна и приготовился к папиному явлению. Вообще-то папа у меня добрый. И не только когда спит или пьяный. Он и пьяный бывает злой, и когда трезвый, бывает добрый, как любой нормальный родитель. Всё зависит от окружающих - мамы, меня, соседей, каких-нибудь случайных людей, папиного заводского начальства, домашних животных, птиц...
Да, я не оговорился, птиц. Папа по простоте душевной решил подкармливать зимою синичек, забил в оконную раму гвоздь и на конец его, торчащий снаружи, насаживал кусочками сало. Но сало почему-то клевали нахальные воробьи и голуби, и папа все выходные проводил перед оконным стеклом, отгоняя грубыми жестами незваных объедал и засранцев. И, понятное дело, злился.
Папин голос ровно перемещался по прямой кишке коридора, в его торце повернул на кухню и скоро объединился с маминым. Мама пекла оладушки, дух которых сладким струями проникал сквозь носовые отверстия в мою ротовую полость, наполняя её слюной. О чём они говорили, было не разобрать, всё забивал фальцет Петра Иваныча Мохнаткина-старшего, Витькиного и Валеркиного папаши. Пётр Иваныч славен был тем, что яро ненавидел Хрущёва, тогдашнего владыку СССР, и всякий раз, приходя с работы, устраивал на кухне дебаты. Даже папу, человека аполитичного, пронимали его страстные речи в защиту родной пшеницы от засилья королевы полей, так величали при Хруще кукурузу. Действительно, кукурузный хлеб, вытеснивший тогда с прилавков другие хлебобулочные изделия, в народе воспринимался как издевательство, потому что он черствел на глазах и превращался в несъедобную массу. Называли его «русское чудо» по аналогии с немецкой кинокартиной, снятой на советские деньги и восхвалявшей невиданные успехи народного хозяйства Страны Советов.
Голосов на кухне прибавилось. Захлопали в коридоре двери, соседи потянулись на кухню полюбопытствовать, о чём там галдят. Мне всё это не понравилось сразу - фиг теперь дождёшься оладушек, когда на кухне такое столпотворение. А то ещё, господи упаси, соседский вечно голодный Стаська, наверняка уже припёршийся на галдёж, сожрёт оладьи прямо со сковородки, когда мама отойдёт от плиты.
В общем, я не выдержал ожидания и, как все, поспешил на кухню.
Коммуналка почти в полном составе занимала пространство между столами. Не было инвалида Ртова, он намедни сломал каталку и третий день как ушел в запои, менял подшипник на передней оси. Зато был дядя Коля Жуков, наоборот, из запоя вышедший, хоть и помятый, но ничего, живой.
Посередине коммунального люда враскорячку стоял мой папа, отделенный от прочих квартиросъёмщиков полуметром почтительной пустоты. В его выпученном правом глазу танцевали пьяные чертенята, левого глаза не было.
- Сашка! - крикнул он мне, разглядев мою короткую чёлку. - Книжки всё читаешь, читатель, а гляди-ка, что твой папка принёс.
Папа щёлкнул ногтем себе по глазу, по тому, которого не было, и тот глаз, которого не было, ответил ему звоном металла.
- Ио-хо-хо! - Дядя Коля Жуков рассмеялся пиратским смехом. - Звенит, етить твою мать! Ты, Василий, теперь в ухо его засунь - ну, того... для проверки качества. То есть кто кого одолеет - ушная сера твой рубль или рубль твой ушную серу.
- А иди ты, - отмахнулся отец и снова посмотрел на меня. - Видишь, Сашка, это рубель железный, на заводе сегодня выданный. Ты когда-нибудь видел железный рубель? Вы когда-нибудь рубель железный видели? - говорил он уже всей коммуналке. - А я видел, мне его в кассе выдали, вот он, здесь, у меня в глазу.
- Эка невидаль! - сказала Раиска, незамужняя тридцатилетняя тётка, проживавшая через дверь от нас. - У меня этих железных рублей было в жизни, чай, поболе, чем мужиков.
- Ты потише при детях про мужиков-то! - отвечала Раиске мама. - Сковородкой сейчас огрею, враз забудешь про мужиков-то: А ты не слушай, - повернулась она ко мне, - не дорос ещё похабщину слушать.
- Врешь, Раиска, - заспорил с Раиской папа. - Рубель новый, только что отчеканенный. Видишь год: сегодняшний, шестьдесят первый. - Папа вытащил из глаза кругляш и приставил его Раиске к носу. - Рубель новый, не какой-нибудь царский, таких раньше в Эсэсэсере не было,
Петр Иваныч Мохнаткин-старший молчаливо сопел у стенки между чёрной дверью на лестницу и углом Раискиного стола. Верно, думал, как бы так поудачнее вставить в разговор о рубле что-нибудь про гада Хрущёва. Думал, думал и наконец придумал.
засипел он угрюмым голосом, хмуро глядя на примолкших соседей,
Никто из присутствующих не повёлся на его антихрущёвскую выходку, к Мохнаткину все привыкли, а новый железный рубль соседи видели в первый раз, и Пётр Иваныч примолк.
- Йо-хо-хо! - Дядя Коля Жуков опять захохотал по-пиратски. - А вот мне как старому металлисту интересно взять бы его на зуб, чтобы точно определить состав. Сплав секретный, если судить по звону. А по блеску вроде как пуговица.
- Сам ты пуговица, - сказала мама. - И зарплату тебе выдают пуговицами, потому всё одно - пропьёшь. Рассвистелся, металлист хренов.
- Ну ты это... - Дядя Коля обиделся. - Ты пеки свои блины, женщина, а в мужские разговоры не влазь. Так, Василий, дашь на зуб для эксперименту?
- Нам твои эксперименты известны, - заявила соседка Клячкина. - Кто, когда запойный здесь ползал, сгрыз затычку от общественной ванны? Теперь мочалкой затыкаем, как папуасы.
- И весь шкаф мне заблевал изнутри, когда прятался в субботу от участкового, - подлила в огонь керосина злопамятная соседка Раиска.
Разговор перешёл на личности, дядя Коля припомнил Клячкиной все её жидовские притязания на ничейный коммунальный чулан, а Раиске припомнил ёжика, которого он принёс из леса на потеху соседским детям, а Раиска, сука рублёвая, извела его отравой для крыс.
Я почти не слушал соседей, я следил за Стаськой Казориным, как он, прячась за соседскими спинами, подбирается к тарелке с оладьями.
- Он, Василий, почитай, как награда, вроде ордена или медали, - подмасливал папу лестью сосед дядя Коля Жуков. - Всякому такой не дадут, только передовикам производства. Ты носи его теперь на груди на октябрьские и майские праздники, но, смотри, чтоб гербом наружу...
подхватил тему герба Пётр Иваныч Мохнаткин-старший,
Допеть ему помешали. Из комнатки инвалида Ртова раздался мощнейший грохот, и все соседи, и с ними Стасик, поспешно устремились туда. А я и папа пошли к себе, смотреть на Ртова нам было неинтересно.
Весь тот вечер счастливый папа радовался металлическому рублю. Он вертел его так и этак, брал на зуб, подбрасывал к потолку и в конце концов доподбрасывал. Только что рубль был здесь, вертелся перед носом волчком, блестел, словно рыбка в озере, и вдруг исчез бесповоротно и окончательно. Папа буквально посантиметрно обыскал всё пространство комнаты, передвинул с мест все предметы, включая шкаф, оттоманку и обе тумбочки, изучил щели в полу и по периметру осмотрел плинтус. Когда всё было обыскано, папа посмотрел на меня, доброты в его взгляде не было.
- Сашка, твоя работа? Ну-ка, признавайся, твоя?
От такого обидного поворота я едва не лишился речи.
Полминуты я стоял обалдевший и до боли кусал язык.
- Молчишь? - усмехнулся папа. - Рубель где? Говори, где рубель?!!
- Я не брал, - сказал я сквозь слёзы. - Я не знаю, правда не знаю.
- Он не брал... Покажь-ка карманы!
Папа, если вдруг заведётся, сразу превращается в глухаря - слышит только себя единственного. Что-либо доказывать ему без толку и тем более без толку возражать. Он обшарил меня всего, не забыв про трусы и тапочки. Рубль он, естественно, не нашёл, откуда ему было у меня взяться? Не найдя утерянного рубля, он перешёл в психическую атаку.
- Я же знаю, ты его проглотил. У нас в цеху было такое. Некоторые проиграются в домино, а чтобы не отдавать проигранное, деньги хвать и глотают, жмоты, прячут мелочь в своём желудке. Давай быстро на горшок, срать, пока он там, в желудке, не растворился!
Как всегда, спасла меня мама. Она знала, что я не брал, видела по моим глазам, да если б я его и правда присвоил, этот папин несчастный рубль, тоже встала бы на мою защиту. Такая у меня мама.
- Надоел уже со своим рублём, - мама сказала папе. - Сам, наверное, съел с оладьями, а теперь виноватых ищешь.
Папа подозрительно скорчился, бочком-бочком - и выскочил в «колидор». Громко хлопнула дверь туалета, следом - громко - унитазная крышка. Это папа решил проверить мамину версию про оладьи.
- Как потерялся, так и отыщется, у нас в доме ничего не теряется, - сказала мама, когда папа вернулся. - Давайте спать, уже полдвенадцатого.
Последним уроком в пятницу была физкультура. Зимой урок физкультуры часто проходил на катке. Татьяна Михайловна, наша классная, в детстве была опытным конькобежцем и считала, что её второй «б» поголовно должен встать на коньки, чтобы не уронить в будущем знамя конькобежного спорта. Каток был близко, на стадионе Лесгафта, но для меня такие походы были не меньшей пыткой, чем посещение зубного врача. Я кататься не умел вовсе, на коньках стоял, как калека, и если не держался за борт, то вообще не мог проехать и сантиметра.