Александр Ермилов – Вселенная Марка Сенпека. Роман (страница 4)

На некоторое время Марк почувствовал растерянность, почему-то не зная, куда идти и как поступить. Без смартфона ему было неуютно и как-то нелепо. Он присел на лавку, собирая мысли по четко расставленным полкам, лишая голову вчерашнего хаоса. Ему показалось, что он уснул. Солнце засияло ярче, словно было искусственным.

Возможно, он оставил свой телефон у ИИИ.

***

Дверь в квартиру неожиданно оказалась незапертой, словно со вчерашней ночи, когда все ушли, ИИИ не потрудился ее закрыть, или даже захлопнуть. В щель пищала какая-то классическая мелодия позапрошлого века, со скрипками и фортепиано.

Марк позвал художника. Вошел. По дороге на вечеринку Приятель рассказал, что квартира Игорева служила ему и мастерской. Для тусовки ИИИ запер все работы в спальне. В гостиной оказалось сильно натоптано, грязь усеяла пол клочьями и сгустками, виднеются следы подошв, которых вчера точно не было. Художник был слишком чистоплотным, заставив всех гостей надеть бахилы или разуться.

Квартиру явно ограбили. Пустуют книжные шкафы, полки с грампластинками. Стены оголены. ИИИ так и не убрался после вечеринки. Пустые бутылки и стаканы валяются под столами, на которых остатки угощений покрылись коркой увядания. В телестену кто-то метнул большой нож для мяса, и тот воткнулся ровно по центру, раскидав трещины по углам темного мертвого экрана.

Сенпек снова позвал Игорева. Обошел комнаты, увидев в каждой следы разбоя и вандализма. Сорванная с петель дверь в спальню ИИИ лежала рядом, прислонившись к стене. Спальня пустовала, не было ни одной картины. Смятая постель художника покрылась щепками поломанных и разрезанных рам, словно кто-то яростно срывал полотна и стремился поскорее все унести. Злоба наполнила квартиру.

Марк наконец-то нашел ванную комнату. В ванне он обнаружил мертвого ИИИ.

Художник смотрит отсутствующим взглядом в зеркало над умывальником. Одна его рука свисает с края ванны, другая ― утонула под водой. На коврике валяются разбитая бутылка виски и несколько окурков. Один осколок бутылки покрыт чем-то красным. Кровь стекает тонкими струйками с запястья ИИИ на пол, бежит по швам плитки. В прошлый раз Марк видел мертвого человека в детстве на похоронах Старшей бабушки и Младшего дедушки. В глазах мертвеца отражается свет лампы, и, кажется, видно лицо Сенпека.

Несколько секунд или минут Марк не дышит. Он стоит на пороге. Не моргает, не двигается. В ушах стучит, и как будто все звуки исчезают. Потом что-то обрывается у него внутри и с глухим ударом падает на дно живота. Сенпек вздрагивает и медленно идет в конец коридора, в кабинет ИИИ, к бирюзово-зеленой трубке домашнего телефона с диском набора номера, которым до сих пор пользовался художник.

Вызвав полицию и скорую, Марк вышел из квартиры.

***

Ему бы следовало дождаться полицию, назваться, когда строгий женский голос на другом конце провода потребовал этого. Но почему-то страх перед мертвецом перерос в опасение оказаться вовлеченным в случай с самоубийством. Они были малознакомы с ИИИ. Зачем вы вернулись? Зачем вошли в открытую квартиру? И хотя суицид художника очевиден, не всегда было все так просто и доказуемо.

Пройдясь по нескольким улицам и проспектам, оказавшись в центре района, он повернул направо и забежал в книжный магазин, расположенный в подвале жилого дома. Среди полок с книгами Марк присел в мягкое кресло, слушая отголоски вчерашнего виски, пульсирующего в голове глухой болью, и пытаясь забыть лицо мертвеца. Высокие стеллажи теряются где-то в темном потолке, слишком далеком для подвала. Продавец взирает на Марка из-под своих густых бровей взглядом, который будто считывает с него всю подноготную. «Он все знает», ― подумал Марк. В книжном не оказалось других посетителей. Задержав на несколько секунд дыхание, и медленно выдохнув, Марк поднялся, желая вернуться скорее домой.

На выходе продавец вежливо поздоровался с ним и резко протянул книгу. Марк от неожиданности вздрогнул и даже слегка покачнулся. Продавец умоляет ее спасти. «Она ваша», ― громко шепчет он. Оказалось, Сенпеку протягивают его старый сборник рассказов «Фальшивое лицо», опубликованный в годы студенчества на литфакультете. На мягкой обложке красуется технологически развитый город будущего. На обратной стороне ― фотография Марка, тогда еще студента, и он пытается развязно и «по-крутому» улыбаться в черных солнцезащитных очках.

Сенпек невольно округлил глаза. Кивнув и поблагодарив, он растерянно выбежал из подвального магазина и нырнул в метро. Им привычно овладело чувство нереальности окружающего.

***

Вечером он сидит на темно-синем кожаном диване перед телестеной и смотрит невидящим взглядом, механически нажимая кнопку пульта. Показывают только новости и полезное кино. Кто-то уже успел слепить обличающую современное искусство документалку. Разноцветные лучи телевидения падают кляксами на спрятанное в темноте лицо Марка, на стены, там обойный рисунок вензеля и несколько картин в рамке черного дерева, на журнальный столик из стекла, на пепельницу, красивые упаковки снотворного, таблеток от депрессии и, если верить дилеру по прозвищу Скиталец, самый настоящий гипноспрей.

Его телефон нашелся в холодильнике рядом с упаковкой бесплатного апельсинового сока Правящей Корпорации, который доставляют ежедневно. Приятель что-то буркнул в телефон, что вроде спит весь день, и Марк не решился рассказать ему о смерти ИИИ, потому что ему самому еще никто не рассказывал об этом. Ему хочется попасть в другой мир, и он подумывает закинуться снотворным после антидепрессантов и гипноспрея, когда замечает на журнальном столике свой сборник.

Только сейчас на него навалилось полноценное понимание того, что он не может больше сочинять. Точнее, не может, если не хочет загреметь в тюрьму. Несмотря на покалывающую в груди злость, Марк Сенпек не стремился быть среди Культурных Протестующих и иже с ними. Но именно этим вечером, на заре десятого бесплодного года своей почти затухшей литературной карьеры, в голове Марка Сенпека вспыхивают одна за другой идеи рассказов, которые, впрочем, теперь ему не разрешено воплотить.

Ломая прутья страха, он записывает каждую в блокноте с Капитаном Лавина, который ему необходимо было выкинуть. Яркая синяя обложка, корешок пружинит наверху. Листки вырывает и прячет в карман, потом между страницами сборника. Но вскоре вытаскивает, перечитывает, зубрит, и разрывает на мельчайшие куски. Укладывает неровным слоем в пепельницу и сжигает.

Когда он снова думает о Марине, страх постепенно отпускает его.

Улегшись в кровать, Марк открывает свой сборник.

Глава 2. «Фальшивое лицо». Часть 1

Дверь аэротакси громко хлопнула, но я по-прежнему удерживаю ее трясущейся рукой. Внутри салона громко стучит музыка, пульсирует в висках и ушах. На окнах качаются украшения в виде пластмассовых бус, вырезанные из разноцветной бумаги снежинки и угловатые снеговики, наклеены плакаты с девушками в купальниках. Мои уши горят от нехватки годжолоина, который я два дня не втирал. И я, кажется, каждую минуту чешу их.

С меня стекают капли дождя, я залил все сиденье, когда открывал дверь. Таксист придирчиво смотрит в зеркало на мой старый пиджак и промокшее сиденье.

– Говори, куда ехать, ― бормочет он.

Я показываю на карте смартбраслета точку приземления и откидываюсь на жесткую спинку кресла. Водитель морщинит нос: не в восторге лететь к границе Клоповника. За окном дождь по прогнозу скоро должен смениться снегом.

Слышится щелчок, такси прикрепляется длинным крюком к таксоканату, и скользит по нему над темными проспектами, переполненными машинами и толпой. В пути салон потряхивает, машина скрипит всеми частями, каждой деталью, и мне все слышится громче обычного. Изредка внизу виднеется огонек ночного магазина, а далеко на горизонте пламенеет ярким излучением граница богатой Мерингтонии.

Я чувствую привычную ломоту во всем теле и непреходящий зуд в ушах от недостатка годжолоина, еще известного как Радость. Первая доза обычно правда радует. Вспоминаю приятную прохладу пузырька с веществом, радужную основу внутри. Начинаю скрежетать зубами, ощущая и ощущая жуткий зуд, и я расчесываю уши до красноты, словно стирая кожу. Пистолет как будто успокаивающе действует на меня, приятной тяжестью оттягивая кобуру под пиджаком.

Водитель посматривает в зеркало на меня, тянет надменную улыбку в зарослях бороды. Узнает наступающую без-Радостную ломку.

– Попробуй зевнуть, ― советует он. ― Будто уши заложило, должно помочь.

Но тут его голос тонет в жутком скрипе крюка о таксоканат. Сыплются искры. Льется ругань таксиста. Ржавые воздушные рельсы и крюки почти отрываются из-за старости и перегруженности. Сзади в такси едва не влетает аэрокар, и водитель плюется от злости.

А я щекочу уши, и пытаюсь зевнуть.

Такси сотрясается, летим дальше, и вскоре неоновый розовый ореол слепит нас. Приглашенный актер на огромном видеоплакате повторяет и повторяет приветствие и приглашение в район. Мы спускаемся, не долетая до границы. Я расплачиваюсь остатками старых джуттсов в кармане, недовольно бурча, что у таксиста нет бесконтактного терминала, и выковыриваю себя на мокрый тротуар.

На слабость нет времени, пистолет проверяю на каждом шагу. Как и было обещано, чувствую на лице первый снег и кутаюсь в пиджак. Делаю несколько шагов, снег превращается в небольшую метель, осыпая все вокруг тонким белым слоем. Снежинки на ушах, словно мокрый холодный компресс. Плакаты Мерингтонии включают режим обогрева, растапливая налетевший снег.