Александр Ефимов – Единица «с обманом» (страница 78)
Подошел автобус. Я первый шагнул на ступеньку — говорить ничего не хотелось, ребята из восьмого сердились, и я чувствовал себя виноватым, как будто это меня ждали и я не пришел.
— А как же я без фонарика? — вдруг испуганно вспомнила Лили.
— Ничего. Как-нибудь, — говорю. — Я захватил два.
— Ты что же, знал, что он не придет? — тихо спросила Лили.
— Откуда я мог знать? Просто так… Мало ли что случается… Спелеология — это, кроме всего прочего, еще и предусмотрительность, как уверял один греческий философ…
На следующий день Юлько и не заикнулся о пещерах. Может быть, ждал, не спрошу ли, почему он не пришел? Но я не спросил.
Я думал: кто из нас изменился? Я ли раньше не замечал, каким был Юлько, или он был другим? А может, и в самом деле придираюсь? Или просто после того случая с папиным самолетом, после нашего разговора о предельной нагрузке мне захотелось, чтобы Юлько, мой друг, был таким, а не другим, — не таким, какой он на самом деле? Ничего не понимаю… Да и справедливо ли это?
А сам я — какой? Чем я измерю эту мою предельную нагрузку, о которой мы говорили с папой? Говорили почти год назад…
ПРЕДЕЛЬНАЯ НАГРУЗКА
— Мама, а у нас на трени… — с порога начал Славко и словно споткнулся. — Мама, что с тобой? Мама?!
Мамины руки опущены, она словно забыла, что у нее есть руки. На плечах большой пуховый платок — маме холодно? Но ведь в комнате страшная духота, пахнет валерьянкой и еще чем-то необычным.
— Мама! Ты что, мама?
— Сынок… — сказала мама. — Только ты не волнуйся. Все будет хорошо, но… Ты не волнуйся. Они не прилетели. Ничего не известно… Все должно быть хорошо, сынок…
Славка будто окатило большой холодной волной, сбило с ног и потащило по острым камням, в пучину, откуда нет возврата. Мальчик прикусил губу так, что ощутил солоноватый привкус крови, и через силу проговорил взрослым, чужим голосом:
— Конечно, все будет хорошо, мама. Иди ляг, я сам приготовлю себе ужин. Я сегодня тренировал новичков. Интересно, какие из них выйдут спортсмены.
— Да, интересно, — равнодушно согласилась мама и прибавила: — Чай на столе. И сухарики.
И папа с удовольствием хрустел вкусными сладкими сухариками.
— Хорошо, я найду. Ты ложись.
Возвращаясь вечером с тренировки, Славко всегда находил на столе стакан прохладного чая с лимоном и свои любимые сухарики с изюмом.
«Ну как, был укол?» — спрашивала мама и улыбалась, и при этом у нее чуть приподнималась верхняя губа.
А потом мама стояла перед зеркалом и заплетала на ночь свои длинные, цвета осенней кленовой листвы волосы. Мама все грозилась, что обрежет косу, но папа и слышать не хотел — только попробуй!
…Славко сидел за кухонным столом, покрытым белой скатертью, тупо смотрел на стакан, где плавал круглый, как спасательный круг, кусочек лимона, и повторял: «Только спокойно, только спокойно… Все будет хорошо, должно быть хорошо. Папа большой, сильный, мужественный, самый сильный на свете — с ним ничего не может случиться… Ведь правда, папа, с тобой ничего не случилось?»
Папа всегда летал. Папа испытывал самолеты. От него пахло облаками. Пахло простором и небом. У папы на левой руке выжжен синий номер. Он не стирался и не исчезал, хотя его поставили очень давно; папа, тогда чуть постарше Славка, был в немецком концлагере, фашисты выжгли ему это тавро. Но папа выжил, папа вернулся, папа есть, он будет, он войдет в комнату и скажет:
«Как дела, голубчик?»
Папа любит мамины косы. Самолеты. Неожиданные вопросы сына. Прозрачные яблоки-папировку. Белые-белые рубашки и резную из камня подставку для карандашей на мамином столе. И голубые на рассвете стволы берез. И их бурливую, даже слишком шумную и неспокойную улицу. Запах пекарни, что в доме на той стороне. «Он есть, он будет, придет и спросит: «Как дела, голубчик?» Он придет и спросит, он придет», — как заклинание, повторял Славко…
К утру в комнате все стало серым, приглушенно задребезжал ненужный будильник. Мама лежала, закрыв глаза, сын осторожно укрыл ее платком. Платок сполз с маминых плеч. Мама притворялась, будто спит, а может, и правда уснула. «Хорошо, что уже светает, ночь была ужасно длинная», — подумал Славко. За окном еще белело, виднелся, словно заплаканный, рогатый месяц. Глухо, будто спросонья, грохотали трамваи. Отзывался на нечастые шаги тротуар. Часы медленно переступали крохотными ножками, ножками-стрелками, с секунды на секунду. Ночь была ужасно длинная, и папа не приходил.
А потом звенел звонок, шелестели страницы учебника, шумели в коридорах первоклашки. В школе все шло своим чередом.
— Слушай, что нам задавали по английскому?
— Хочешь поездить на «Чезетте»? У моего брата новенькая «Чезетта», замечательный мотороллер…
— Эге! Наши выиграли! Ребята, наши вчера выиграли: два — ноль. Вы смотрели по телевизору?
— Пусти меня, чего толкаешься?
— Наречием называется часть речи…
— Ты решил задачу?
— Ты…
— Задачу…
Славко слышал и различал отдельные слова, но они не связывались в его сознании. Он улыбался и кивал, когда к нему обращались, даже отвечал что-то, не слыша собственного голоса. Видел, как перед ним ходят, жестикулируют; кто-то смеялся, кто-то кричал, но его ничто не трогало.
«Чезетта». Что такое «Чезетта»? Какая «Чезетта», когда до сих пор ничего не известно о папе? Звонят и успокаивают — с утра трижды звонили, а мама отвечала в трубку тускло и без надежды:
— Да, да. Конечно. Да.
…Отец не раз брал сына в аэропорт. Огромные «ИЛы» и «АНы» чувствовали себя там хозяевами, а крохотные «супераэро» выглядели игрушками, случайно позабытыми в поле каким-нибудь ребенком. Славко смотрел, как самолеты поднимаются в небо. Они отрывались от земли, и в это мгновение мальчику становилось жутко; именно в это мгновение, а не потом, когда машина была уже высоко. Потом уже безопаснее, думал мальчик; первое мгновение казалось особенно тревожным.
На поле дул ветер. Даже когда в городе было совсем тихо, на лётном поле ветер выдирал землю из-под ног, словно здесь он рождался и отсюда, как самолет, начинал с-вой путь…
Славко думал о самолетах, старательно обходя в мыслях воспоминания об отце. Вспоминать — это как бы о том, что было, а папа есть, есть, есть!
— Беркута! Славко Беркута! — Славка звал с порога дежурный по школе, с красной повязкой на рукаве. — Где Беркута, ребята? Его к телефону.
Сперва мальчик не понял. Беркута? Это он. К телефону! И вдруг, расталкивая всех локтями, продираясь сквозь толпу, Славко бросился в учительскую, где на стене висел чудной, старомодный телефон, который прозвали «ундервудом».
Сквозь треск и шипение донесся мамин голос:
— Нашлись, сынок! Вынужденная посадка. Рация испортилась, не было связи. Ты только не волнуйся… Ты не волнуйся, я тебе ска…
— Папа? Мама!
— Нет, не папа… Второй пилот…
Нижняя губа Славка мелко дрожала, рука никак не могла повесить телефонную трубку на крючок, словно эта рука больше не принадлежала мальчику, а двигалась сама по себе.
Радость: «Не папа, не папа, не с папой», — эта радость входила в него, словно он глотал свежий морозный воздух после духоты. Голова кружилась, и следом за радостью его настиг стыд — как он может радоваться! Как может говорить себе: «Не папа, не папа!» Как он может так подло радоваться!
Славко вышел из учительской. Было тихо. Уже шел урок. Из всех классов пробивались сквозь двери голоса — разные голоса, привычные интонации.
Нет, он в самом деле подлец, если может так радоваться. Но ведь он радуется не тому, что кто-то погиб, а только тому, что папа жив, только этому, только из-за этого — папа жив!
Второй пилот. Второй пилот. Тихий, маленький Евген Павлович. Евген Павлович, стриженный ежиком, как мальчишка. На нем еще форма сидела неуклюже, а на Новый год он звонил отцу в двенадцать и говорил одни и те же слова:
«Живем, старик!»
Отец отвечал, чокаясь рюмкой с телефонной трубкой:
«И будем, старик!»
На мальчика словно снова накатила холодная волна, и он весь скорчился, обессиленный и безвольный.
Дома, несмотря на бессонную ночь, Славко не лог отдыхать. Он хотел дождаться матери с дежурства в типографии, хотел расспросить обо всех подробностях, потому что хотя она и звонила вторично, но не добавила больше ничего к тому, что Славко уже знал.
Дежурства в типографии выпадали маме раз в месяц. Тогда она приходила за полночь, и Славко обычно уже спал. Мама ходила по комнате очень тихо, чтобы не разбудить ни его, ни папу, но они все равно просыпались.
«Нет ошибок? Все слова написаны правильно?» — сонно моргая на свет, спрашивал мальчик.
Мама смеялась:
«Завтра прочитаете газету. Может, найдете, а я не заметила, когда просматривала в последний раз».
Иногда она приносила с собой несколько первых номеров, которые назывались сигнальными. Фотографии на полосах казались наклеенными — такой черной была свежая краска. Славко брал в руки газету и искал там свою — разумеется, мамину — фамилию. Мамины статьи ему нравились. Они начинались неожиданно и занятно, как уроки Антона Дмитровича по географии. И их всегда хотелось дочитать — самое интересное мама обычно приберегала к концу. И Славко был уверен, что все об этом знают и обязательно дочитывают мамины статьи до конца, так же как и он…
В тот вечер Славко не находил себе ни места, ни занятия. Уроки делать было трудно. Прочитанные в учебнике слова выскальзывали из головы, математические знаки расползались перед глазами.