Александр Дюма – Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя. Том 2 (страница 14)
– Ничуть не бывало! Здоровенный малый.
– Печальный, угрюмый?
– Да нет же: весельчак.
– Не может быть!
– Пойдемте.
– Куда?
– Со мной.
– Зачем?
– Сделаем прогулку по Бастилии.
– Что?
– Вы все увидите, собственными глазами увидите.
– А правила?
– Это пустяки. Сегодня мой майор свободен, лейтенант обходит бастионы; мы здесь полные хозяева.
– Нет, нет, дорогой комендант! У меня мороз идет по коже при одной мысли о грохоте засовов, которые нам придется отодвигать.
– Полно!
– А вдруг вы забудете обо мне, и я останусь где-нибудь в третьей или четвертой Бертодьере… бррр!
– Вы шутите?
– Нет, говорю серьезно.
– Вы отказываетесь от совершенно исключительного случая. Знаете ли вы, чтобы добиться той милости, которую я предлагаю вам даром, некоторые принцы крови сулили мне до пятидесяти тысяч ливров?
– Неужели это так интересно?
– Запретный плод, ваше преосвященство! Запретный плод! Вы, как духовное лицо, должны хорошо знать это.
– Нет. Если меня кто интересует, то разве только бедный школьник, сочинивший дистих.
– Ладно! Посмотрим на него; он помещается рядом – в третьей Бертодьере.
– Почему вы говорите: рядом?
– Потому что, если бы я был любопытным, меня бы больше заинтересовала прекрасная камера с коврами и ее обитатель.
– Эка невидаль – обстановка! Да и обитатель, вероятно, самая невзрачная личность!
– Пятнадцатиливровый, ваше преосвященство, пятнадцатиливровый! Такие персоны всегда интересны.
– Как раз об этом я и позабыл спросить вас. Почему этому человеку отпускается пятнадцать ливров, а бедняге Сельдону только три?
– Ах, эти различия – тонкая вещь, сударь: тут король проявил доброту…
– Король?
– То есть кардинал, я ошибся. «Этот несчастный, – сказал Мазарини, – обречен до смерти томиться в тюрьме».
– Почему?
– Потому что преступление его вечное, значит, и наказание должно быть вечное.
– Вечное?
– Конечно. Если только ему не посчастливится заболеть оспой, вы понимаете… Но и на это мало надежды. В Бастилии воздух здоровый.
– Вы удивительно находчивы, дорогой Безмо.
– Не правда ли?
– Иными словами, вы хотите сказать, что этот несчастный должен страдать здесь до конца жизни…
– Я не говорил – страдать, монсеньор; пятнадцатиливровые не страдают.
– Ну, томиться в тюрьме.
– Конечно, такая уж его доля; но ему всячески стараются смягчить условия жизни. Притом, я думаю, и вы согласитесь со мной, этот молодец родился на свет вовсе не для того, чтобы так прекрасно кушать, как его кормят здесь. Да вот посмотрите: этот непочатый пирог и раки, до которых едва дотронулись, марнские раки, крупные, как лангусты! Все это отправится сейчас во вторую Бертодьеру с бутылкой бургундского, которое вам так нравится. Теперь вы не будете больше сомневаться, я надеюсь?
– Нет, дорогой Безмо, не буду. Но ведь все эти заботы относятся только к счастливцам пятнадцатиливровым, а о бедняге Сельдоне вы совсем позабыли.
– Извольте! В честь вашего посещения устроим и для него пир: он получит бисквит, варенье и эту бутылочку портвейна.
– Вы превосходный человек; я уже говорил вам это и снова повторяю, дорогой Безмо.
– Идемте, идемте, – заторопил комендант, у которого немного закружилась голова не то от выпитого вина, не то от похвал Арамиса.
– Помните, что я иду туда, только чтобы исполнить вашу просьбу, – сказал прелат.
– О, вы меня будете благодарить за эту прогулку.
– Так пойдем.
– Подождите, я предупрежу.
Безмо дважды позвонил; вошел тюремщик.
– Я отправляюсь в башни, – сообщил Безмо. – Не надо ни стражи, ни барабанов, словом, никакого шума.
– Если бы я не оставил здесь своего плаща, – промолвил Арамис в притворном страхе, – то мне, право, показалось бы, что я сам сажусь в тюрьму.
Тюремщик пошел вперед, комендант и Арамис за ним, рука об руку; несколько солдат, находящихся во дворе, вытянулись в струнку при виде коменданта.
Безмо провел гостя по небольшому плацу; оттуда они направились к подъемному мосту, через который часовые беспрепятственно пропустили их, узнав начальство.
– Сударь, – громко спросил комендант Арамиса, чтобы каждое слово его было услышано караульными, – сударь, у вас хорошая память?
– Зачем вы меня спрашиваете об этом?
– Я имею в виду ваши планы и чертежи, так как даже архитекторам воспрещено входить в камеры с бумагой, пером или карандашом.
«Славно! – подумал Арамис. – Я, кажется, попал в архитекторы. Пожалуй, это похоже на шутки д’Артаньяна, который видел меня в Бель-Иле инженером».
И он, напрягая голос, заявил:
– Будьте спокойны, господин комендант: нам достаточно прикинуть на глаз, чтобы все запомнить.
Безмо даже бровью не повел; стража приняла Арамиса за архитектора.
– Начнем с Бертодьеры, – снова прокричал Безмо, чтобы его слышала вся тюрьма.
– Хорошо, – отвечал Арамис.
Потом Безмо обратился к смотрителю:
– Воспользуйся случаем и снеси в номер второй отложенные мной лакомства.