Александр Дюма – Шевалье д'Арманталь (страница 58)

— Так вот: из-за тебя я стану трусом — любопытства ради.

— Это было бы совсем не плохо. А для начала вам следует, монсеньер, отказаться от ваших ночных прогулок.

— А это почему?

— Прежде всего потому, что вы рискуете жизнью!

— Какое это имеет значение?

— И еще по другой причине.

— По какой же?

— Ваши ночные прогулки, — сказал Дюбуа ханжеским тоном, — не могут быть одобрены церковью.

— Ступай к черту!

— Вот видите, монсеньер, — сказал Дюбуа, поворачиваясь к де Трессану, — среди каких повес и закоренелых грешников мне приходится жить. Надеюсь, ваше преосвященство не будет ко мне чрезмерно сурово.

— Мы сделаем все, что будет в наших силах, монсеньер, — ответил де Трессан.

— Когда же состоится церемония? — спросил Дюбуа, не желавший терять ни минуты.

— Как только у вас будут все необходимые бумаги.

— Мне нужно на это три дня.

— Значит, на четвертый день я буду к вашим услугам. — Сегодня суббота. Итак, до четверга.

— До четверга, — ответил де Трессан.

— Только, аббат, я хочу тебя заранее предупредить, сказал регент, — на церемонии посвящения тебя в сан не будет присутствовать одна довольно влиятельная особа.

— Кто посмеет так оскорбить меня?

— Я!

— Вы, монсеньер! Ошибаетесь, вы будете сидеть на своем обычном месте.

— А я тебе говорю, что не буду.

— Держу пари на тысячу луидоров, что будете!

— Даю тебе честное слово, что не буду на церемонии!

— Держу пари на две тысячи луидоров, что будете!

— Наглец!..

— Итак, до четверга, господин де Трессан… А с вами, монсеньер, мы встретимся на церемонии, — сказал Дюбуа и покинул кабинет регента в отличнейшем расположении духа. Он хотел поскорее разгласить весть о своем будущем назначении.

Но в одном Дюбуа ошибся: он не добился согласия кардинала де Ноайля. И угрозы и посулы оказались бессильны. Дюбуа никак не мог заставить кардинала подписать аттестацию о добрых нравах, которую он рассчитывал получить у него любой ценой. Правда, то был единственный прелат, посмевший оказать святое, благородное сопротивление опасности, угрожавшей церкви. Орлеанский университет присудил Дюбуа ученую степень лиценциата. Архиепископ Руанский Безонс подписал рекомендацию, и к условленному дню все документы были собраны. В пять утра, переодетый в охотничий костюм, Дюбуа выехал в Понтуаз, где встретился с епископом Нантским, и тот, верный своему обещанию, посвятил его в сан.

К полудню со всеми церемониями было покончено, а к четырем часам, успев предстать перед советом регентства, который из-за кори, свирепствовавшей, как мы говорили, в Тюильри, заседал в Старом Лувре, Дюбуа вернулся домой уже в облачении архиепископа. В кабинете его ждала Фийон. Будучи одновременно агентом тайной полиции и хозяйкой веселого заведения, эта дама имела в любой час доступ к Дюбуа. Даже в этот торжественный день Фийон не посмели не впустить, так как она заявила, что у нее есть сообщение чрезвычайной важности.

— О, черт возьми, вот это встреча! —воскликнул Дюбуа, увидев свою старую знакомую.

— Знаешь, приятель, — ответила Фийон, — если ты настолько неблагодарен, что забываешь старых друзей, то я не так глупа, чтобы забывать своих, особенно когда они идут в гору.

— Послушай, — сказал Дюбуа, снимая свое облачение, — ты и теперь, когда я стал архиепископом, намерена по-прежнему называть меня приятелем?

— Еще бы! Теперь-то уж только приятелем и никак иначе. Я даже готова попросить у регента, когда с ним увижусь, сделать меня настоятельницей какого-нибудь женского монастыря, единственно, чтобы не отстать от тебя.

— А этот повеса по-прежнему навещает твое заведение?

— Увы, теперь уже не ради меня, приятель. Пролетели счастливые деньки. Но я надеюсь, что они вернутся и что на судьбе моего заведения сразу скажется твое повышение.

— Бедная моя подружка! — сказал Дюбуа, наклоняясь, чтобы Фийон отстегнула ему крючок на мантии. — Ты же сама понимаешь, что теперь положение изменилось и я больше не смогу навещать тебя, как прежде.

— Что-то ты больно загордился. Ведь Филипп ко мне ходит по-прежнему.

— Филипп всего лишь регент Франции, а я архиепископ. Понимаешь? Да, кстати, — сказал Дюбуа, продолжая раздеваться, — знаешь ли ты, что твои агенты ни черта не делают последние три-четыре месяца и что, если так будет продолжаться, мне придется прекратить тебе выплату жалованья?

— Ах ты, подлец! Вот как ты обращаешься со своими старыми друзьями! Ладно же, я пришла к тебе с важным сообщением, а теперь ничего не скажу.

— С сообщением? О чем?

— То-то, о чем! Ну-ка, отними у меня жалованье!

— Уж не об Испании ли идет речь? — спросил новоиспеченный архиепископ, нахмурив брови, так как инстинктивно чувствовал, что опасность грозит оттуда.

— Речь идет, приятель, всего-навсего об одной девице, с которой я хотела тебя познакомить. Но раз ты становишься отшельником, прощай.

И Фийон направилась к двери.

— Ну ладно, будет, иди сюда, — сказал Дюбуа и направился к своему секретеру.

И старые друзья, вполне достойные друг друга, остановились и, встретившись глазами, расхохотались.

— Вот так-то лучше, — сказала Фийон. — Я вижу: еще не все потеряно; с тобой все-таки можно иметь дело. А ну-ка, приятель, отомкни свой секретер и поделись со мной его содержимым, а я открою рот и поделюсь с тобой кое-какими сведениями.

Дюбуа вынул сверток, в котором было сто луидоров, и показал его Фийон.

— Ну хорошо. Так что же ты хотела мне сказать? Я слушаю.

— Прежде всего ты должен мне обещать одну вещь.

— Какую же?

— Поскольку дело касается одного моего старого друга, ты должен обещать, что с ним ничего дурного не случится.

— Но если твой старый друг — негодяй, заслуживавший виселицы, какого черта тебе надо спасать его от наказания?

— Это уж мое дело. У меня свои принципы.

— Отстань! Я ничего не могу тебе обещать.

— Что ж, тогда прощай, приятель. Возьми свои сто луидоров.

— О, да ты, я вижу, стала недотрогой.

— Вовсе нет, но у меня есть свои обязательства перед этим человеком. Он вывел меня в люди.

— Тогда ему есть чем похвастаться. Он оказал обществу неоценимую услугу.

— Я тоже так думаю. И ему не придется об этом жалеть, поскольку я ничего тебе не скажу, если ты мне не обещаешь сохранить ему жизнь.

— Ну ладно, мы его не казним. Я даю тебе слово. Теперь ты довольна?

— Какое слово?

— Слово честного человека.

— Приятель, ты хочешь меня обмануть?

— Ну, знаешь, ты мне надоела.

— Ах, надоела? Отлично! Тогда прощай.