Александр Дюма – Шевалье д'Арманталь (страница 24)
Дом, в котором поселилась госпожа де Сабран, с тех пор, как ее муж был назначен мажордомом регента, значился под номером двадцать вторым и находился между особняком Ла Рош-Гюйон и Пассажем, который в старое время называли Пассажем Пале-Руаяля, потому что это был единственный проход, соединяющий улицу Добрых Ребят с улицей Валуа. Ворота этого узкого проулка, впоследствии переименованного в Пассаж Лицея, запирались одновременно со всеми входами в сад Пале-Руаяля, то есть ровно в одиннадцать часов вечера. Таким образом, людям, которые засиделись в одном из домов на улице Добрых Ребят позже одиннадцати часов вечера, приходилось, если из этого дома не было другого выхода на улицу Валуа, делать большой крюк либо через улицу Нев-де-Птишан, либо через Двор Фонтанов, чтобы попасть в Пале-Руаяль.
Такое же неудобство имел и дом госпожи де Сабран. Это был прелестный маленький особняк, построенный в конце прошлого столетия, то есть лет двадцать — двадцать пять назад, каким-то откупщиком, желавшим во всем подражать вельможам.
Дом этот имел всего два этажа и был по карнизу опоясан каменной галереей, на которую выходили мансарды, где жила прислуга, и покрыт почти плоской черепичной крышей. Под окнами второго этажа находился балкон, выступавший от стены на три-четыре фута и тянувшийся вдоль всего фасада. Балкон был разделен на части высокими железными решетками, доходившими до галереи, которые отделяли по два окна с обеих сторон фасада от трех окон, расположенных в середине, как это часто бывает в домах, где хотят избежать внешнего сообщения между комнатами. Оба фасада особняка — тот, что выходил на улицу Добрых Ребят, и тот, что выходил на улицу Валуа, — были совершенно одинаковы, но со стороны улицы Валуа, которая по уровню была на восемь-десять футов ниже улицы Добрых Ребят, устроили каменную террасу и разбили на ней небольшой сад, весной украшавшийся прелестными цветами. Однако эта терраса не имела спуска на улицу Валуа, и, следовательно, попасть в особняк, так же как и выйти из него, можно было только с улицы Добрых Ребят.
Лучшего места для засады нашим заговорщикам нельзя было и желать. В самом деле, если бы регент посетил госпожу де Сабран, то при условии, что он придет к ней пешком — а это было возможно — и засидится у нее позже одиннадцати часов — а это было вполне вероятно, — он попался бы, как в мышеловку, потому что улица Добрых Ребят была одной из самых пустынных и темных в районе Пале-Руаяля и больше других подходила для осуществления замысла заговорщиков.
К тому же в те времена, как, впрочем, и теперь, дома на этой улице пользовались дурной славой, и посещали их большей частью люди весьма подозрительные. Поэтому можно было поставить сто против одного, что никто не обратит никакого внимания на крики — слишком часто они там раздавались, чтобы кого-либо обеспокоить. Даже в случае появления ночного дозора, который обычно собирается весьма медленно и приходит с большим опозданием, операция может быть закончена прежде, чем он успеет вмешаться.
После того как д’Арманталь и Бриго осмотрели местность, составили стратегический план и заметили номер дома, они расстались. Аббат поспешил в Арсенал сообщить герцогине дю Мен, что шевалье д’Арманталь по-прежнему хорошо настроен. Д’Арманталь возвратился в свою мансарду.
Как и накануне, в комнате Батильды горел свет, но на этот раз девушка не рисовала, а занималась шитьем. Ее окно было освещено до часу ночи. Жилец с террасы поднялся к себе задолго до того, как д’Арманталь вернулся домой.
Шевалье не спалось в эту ночь. Не изведанные доселе чувства, вызванные зарождающейся любовью и близившимся к развязке заговором, не давали ему уснуть. Однако под утро усталость взяла свое, и он проснулся только тогда, когда его несколько раз довольно сильно потрясли за плечо. Должно быть, шевалье в эту минуту снился дурной сон, потому что, не успев проснуться, он схватился за пистолеты, лежавшие на ночном столике.
— Эй, эй, погодите, молодой человек! — воскликнул аббат Бриго. — До чего же вы прытки, черт возьми! Протрите-ка глаза получше!.. Вот так. Теперь узнаете меня?
— А, это вы, аббат! — со смехом сказал д’Арманталь. — Ваше счастье, что вы меня остановили. А то бы вам не поздоровилось. Мне снилось, что пришли меня арестовать.
— О, это добрый знак! — подхватил аббат Бриго. — Добрый знак. Вы же знаете, что сны сбываются, но только наоборот. Все будет в порядке.
— Есть новости? — спросил д’Арманталь.
— Допустим. А как бы вы к этому отнеслись?
— Черт возьми, я был бы в восторге! — воскликнул д’Арманталь. — Чем раньше покончишь с таким делом, тем лучше.
— Ну что ж, в таком случае читайте, — сказал аббат Бриго, вынимая из кармана сложенный вчетверо лист и подавая его шевалье. — Читайте и благодарите всевышнего, ибо ваши желания исполнились.
Д’Арманталь взял протянутую ему бумагу, спокойно развернул ее, словно это была какая-нибудь пустячная записка, и прочел вполголоса:
— «Донесение от 27 марта. Два часа пополуночи. Сегодня в десять часов вечера регент получил из Лондона депешу, в которой сообщалось, что завтра, 28-го, в Париж прибывает аббат Дюбуа. Так как регент ужинал у Мадам[33], то, несмотря на поздний час, эта депеша была ему немедленно вручена. За несколько минут до этого мадемуазель де Шартр попросила у своего отца позволения отправиться на богомолье в Шельский монастырь, и было решено, что регент будет сам сопровождать ее. Но, как только регент прочитал депешу, он тут же изменил свои намерения и приказал, чтобы завтра в полдень собрался государственный совет. В три часа дня регент отправится в Тюильри к его величеству. Регент просил, чтобы его величество принял его наедине, ибо упорство маршала де Вильруа, который считает своим долгом присутствовать при всех разговорах между его величеством и регентом, начало выводить герцога из себя. Ходят слухи, что, если маршал будет упорствовать и впредь, дело кончится для него плохо. В шесть часов вечера регент, шевалье де Симиан и шевалье де Раван будут обедать у госпожи де Сабран»… А-а! — вырвалось у д’Арманталя.
И он перечел последние две строчки, взвешивая каждое слово.
— Ну, что вы думаете насчет последнего пункта? — спросил аббат.
Шевалье быстро вскочил с кровати, накинул халат, вынул из ящика комода пунцовую ленту, взял с письменного стола молоток и гвоздь, открыл окно и, бросив украдкой взгляд на окно соседки, стал прибивать ленту к наличнику.
— Вот мой ответ, — сказал шевалье.
— Что это значит, черт возьми?
— Это значит, что вы можете сообщить герцогине дю Мен, — продолжал д’Арманталь, — что я надеюсь нынче вечером выполнить свое обещание. А теперь уходите, дорогой аббат, и возвращайтесь не ранее, чем через два часа. Я жду посетителя, с которым вам лучше здесь не встречаться.
Аббат, воплощенная осторожность, не заставил шевалье повторять свой совет. Он надел шляпу, пожал руку д’Арманталю и поспешно вышел.
Минут через двадцать в комнату шевалье вошел капитан Рокфинет.
III
Улица Добрых ребят
В то же воскресенье, часов около восьми, когда вокруг уличного певца, который аккомпанировал себе, одновременно ударяя рукой по тамбурину и звеня тарелками, привязанными к коленям, собралась изрядная толпа, запрудившая улицу Валуа, какой-то мушкетер в сопровождении двух лейб-гусаров спустился по задней лестнице Пале-Руаяля и направился к Пассажу Лицея, выходившему, как уже сказано, на улицу Валуа.
Увидев, что толпа преграждает им путь, военные остановились. Посовещавшись, они, видимо, решили изменить свой маршрут, ибо мушкетер, а за ним и оба лейб-гусара пересекли Двор Фонтанов и свернули на улицу Добрых Ребят. Когда мушкетер, который, несмотря на свою полноту, шел быстрым шагом, поравнялся с домом номер двадцать два, дверь отворилась, как по волшебству, и, едва мушкетер и оба лейб-гусара успели войти в дом, тут же захлопнулась.
В тот самый момент, когда военные решили направиться в обход, неизвестный молодой человек в темном костюме, таком же плаще и надвинутой на глаза широкополой шляпе отделился от толпы, окружавшей певца, и, напевая себе под нос на мотив песенки о повешенных «двадцать четыре, двадцать четыре, двадцать четыре», быстро двинулся к Пассажу Лицея. Он успел дойти до угла улицы Валуа еще до того, как трое военных приблизились к известному нам дому, и увидел, как они вошли в дверь.
Тогда молодой человек огляделся по сторонам и при свете одного из трех фонарей, которые благодаря щедрости городских властей освещали или, вернее, должны были освещать всю улицу Добрых Ребят, заметил одного из тех толстых угольщиков, с лицом, вымазанным сажей, которых так часто изображал на своих полотнах Грёз. Угольщик отдыхал перед особняком Ла Рош-Гюйон, положив свой мешок на каменную тумбу. Молодой человек с минуту помедлил, словно не решаясь подойти поближе, но, когда угольщик сам запел на мотив песенки о повешенных тот же припев, что и молодой человек, последний приблизился к нему без колебаний.
— Значит, вы их видели, капитан? — спросил молодой человек в плаще.
— Точно так же, как вижу вас, шевалье. Это были мушкетер и два лейб-гусара. Но я не мог их узнать. Судя по тому, что мушкетер прикрывал лицо платком, я предполагаю, что это и был регент.