Александр Дюма – Королева Марго (страница 121)
– Теперь скажи: ты понимаешь, что с нами произошло?
– Вполне… Нас предали.
– И предал этот гнусный герцог Алансонский; недаром мне хотелось свернуть ему шею.
– По-твоему, дело наше серьезное?
– Боюсь, что да.
– Так что можно опасаться… пытки?
– Не скрою от тебя, что я об этом уже думал.
– Что ты будешь говорить, если дело дойдет до этого?
– А ты?
– Я буду молчать, – ответил Ла Моль, густо краснея.
– Не скажешь ничего?
– Да, если хватит сил.
– Ну, а я, – сказал Коконнас, – если со мной учинят такую подлость, наговорю хорошеньких вещей! Это уж наверняка.
– Каких вещей? – с тревогой спросил Ла Моль.
– О, будь покоен, только таких, от которых герцог Алансонский на некоторое время лишится сна.
Ла Моль хотел ответить, но в это время прибежал тюремщик, вероятно, услышавший какой-то шум, втолкнул того и другого в их камеры и запер.
V. Восковая фигурка
Карл уже семь дней не вставал с постели, томясь от лихорадочного жара, который перемежался сильными припадками, напоминавшими падучую болезнь. Иногда во время таких припадков у него вырывались крики, похожие на вой, пугавший стражу в передней комнате и гулко разносившийся по Лувру, уже взволнованному зловещим слухом. Когда припадки проходили, Карл, совершенно разбитый, с угасшим взором, падал на руки кормилицы, храня молчание, в котором чувствовалось и презрение к людям, и скрытый страх перед роковым концом.
Рассказывать о том, как мать и сын – Екатерина Медичи и герцог Алансонский, – не поверяя друг другу своих чувств, не встречаясь и даже избегая друг друга, каждый в одиночку вынашивали в голове свои злокозненные мысли, рассказывать об этом – все равно что описывать тот омерзительный живой клубок, который копошится в гнезде гадюки.
Генрих Наваррский сидел в заключении, и на свидание с ним, по его личной просьбе к Карлу, не давалось разрешения никому, даже Маргарите. В глазах всех это являлось признаком опалы. Екатерина и герцог Алансонский дышали свободнее, считая Генриха погибшим, а Генрих ел и пил спокойнее, надеясь, что о нем забыли.
При дворе ни один человек не подозревал об истинной причине болезни короля. Амбруаз Паре и его коллега Мазилло, приняв следствие за причину, определяли воспаление желудка и только. На основании этого они прописывали мягчительные средства, лишь помогавшие действию того особого питья, которое назначил королю Рене. Карл принимал его из рук кормилицы три раза в день, оно же составляло и главное питание больного.
Ла Моль и Коконнас содержались в Венсенском замке под самым бдительным надзором. Маргарита и герцогиня Невэрская раз десять пытались проникнуть к ним или по крайней мере передать им записку, но безуспешно.
Карл, при постоянных колебаниях его здоровья то к лучшему, то к худшему, почувствовав себя однажды утром немного лучше, велел впустить к себе весь двор, который, по обычаю, являлся каждое утро ко времени вставания короля, хотя сама церемония этого обряда была отменена. Двери растворились, и все могли заметить – по бледности щек, по желтизне лба цвета слоновой кости, по лихорадочному блеску ввалившихся и обведенных черными кругами глаз – то страшное разрушение, какое произвела в юном монархе постигшая его болезнь.
Королевская опочивальня быстро наполнилась любопытными придворными. О том, что король принимает, известили Екатерину, герцога Алансонского и Маргариту. Все трое пришли порознь, один вслед за другим. Екатерина уселась у изголовья сына, не замечая взгляда, каким он ее встретил. Герцог Алансонский встал у изножья кровати. Маргарита прислонилась к столу и, посмотрев на бледный лоб, исхудалое лицо и провалившиеся глаза своего брата, тяжело вздохнула и прослезилась.
Карл, все замечавший, увидел ее слезы, услышал ее вздох и незаметно сделал Маргарите знак головой. Этот едва заметный жест успокоил Маргариту, которую Генрих не успел предупредить, а может быть, и не хотел предупреждать, и лицо ее прояснилось. Она боялась за мужа и трепетала за возлюбленного. За себя ей нечего было опасаться: она слишком хорошо знала Ла Моля и была уверена, что может положиться на него.
– Как чувствуете себя, сын мой? – спросила Екатерина.
– Лучше, матушка.
– А что говорят ваши врачи?
– Мои врачи! О, это великие ученые! – сказал Карл, расхохотавшись. – Для меня высшее удовольствие слушать их рассуждения о моей болезни. Кормилица, дай мне попить.
Кормилица принесла в чашке обычное его питье.
– Что же они дают вам принимать, сын мой?
– Мадам, ну кто же знает их кухню? – ответил Карл и с жадностью выпил принесенное питье.
– Самое лучшее для моего брата, – сказал герцог Алансонский, – было бы встать и выйти на солнце; брат так любит охоту, что она подействует на него очень хорошо.
– Да, – подтвердил Карл с усмешкой, значение которой осталось непонятным герцогу, – только в последний раз она подействовала на меня очень плохо.
Карл произнес эту фразу таким тоном, что разговор, в котором не принимали участия другие, на этом оборвался. Карл кивнул головой; придворные поняли, что прием закончен, и один за другим вышли. Герцог Алансонский хотел было подойти к брату, но какое-то неосознанное чувство его остановило. Он только поклонился и тоже вышел.
Маргарита бросилась к брату, схватила его костлявую руку, сжала ее в своих руках, поцеловала и ушла.
– Милая Марго! – прошептал Карл.
Екатерина продолжала сидеть у изголовья. Оставшись с ней вдвоем, Карл отодвинулся к противоположной стороне кровати под влиянием того же чувства, какое заставляет вас невольно отступить перед змеей. Благодаря признаниям Рене, а, пожалуй, еще больше благодаря размышлению в тишине и одиночестве у Карла не осталось даже такого успокоительного средства, как сомнение.
– Вы остаетесь, мадам? – спросил он.
– Да, сын мой, – ответила Екатерина, – мне надо поговорить с вами о важных вещах.
– Говорите, мадам, – сказал Карл, отодвигаясь еще дальше.
– Сир, вы сейчас говорили, что ваши врачи – великие ученые…
– Я это подтверждаю, мадам.
– Какую пользу принесли они с начала вашей болезни?
– По правде говоря, никакой… но если бы вы слышали, что они говорили… Честное слово, мадам, стоит заболеть, чтобы послушать их ученые рассуждения.
– Так разрешите, сын мой, сказать вам одну вещь?
– Ну конечно! Говорите, матушка.
– Я сильно подозреваю, что ваши великие ученые ровно ничего не понимают в вашей болезни.
– В самом деле, мадам?
– Да, они видят только следствия, а не причину.
– Возможно, мадам.
– Таким образом, они лечат симптомы, а не саму болезнь.
– Клянусь душой, матушка, – ответил изумленный Карл, – по-моему, вы правы!
– И вот, поскольку ваша длительная болезнь претит и моим материнским чувствам, и благу государства, а кроме того, принимая во внимание, что болезнь может вредно отразиться на вашем моральном состоянии, я собрала самых крупных ученых.
– В медицине, мадам?
– Нет, в науке более глубокой, в науке, которая дает возможность познавать не только тело, но и душу.
– Прекрасная наука, мадам, – сказал Карл, – как жаль, что этому не обучают королей! И что же? Ваши изыскания привели к какому-нибудь результату?
– Да.
– К какому же?
– К тому, какого я и ожидала. Теперь я принесла вам средство, которое наверно исцелит и ваше тело, и ваш дух.
Карл вздрогнул. Ему пришло в голову: не находит ли мать, что он умирает слишком долго, и потому решила сознательно закончить начатое неумышленно злодейство.
– А на что оно действует? – спросил Карл, приподнимаясь на локте и глядя на Екатерину.
– На самую причину болезни, – ответила она.
– А в чем причина болезни?
– Выслушайте меня, сын мой, – сказала Екатерина. – Вы когда-нибудь слышали о том, что бывают тайные враги, которые убивают на расстоянии жертву своей мести?