Александр Дюма – Искатель, 2001 №10 (страница 10)

Но, тем не менее, шла она из метро. На правом плече ее висела модная сумочка, которую женщина, чтобы та не болталась, прижимала к себе локтем. А сзади, лавируя между спешащими выбраться из толчеи на простор членами толпы, приблизился к ней молодой человек и, когда они проходили мимо ларьков-палаток, протянул левую руку и похлопал женщину по левому предплечью, сам оставаясь справа от нее. Старая дружеская шутка. Женщина, естественно, рефлекторно среагировав на неожиданное прикосновение, повернулась влево, а молодой человек, резко дернув за сумочку, без труда буквально содрал ее с плеча и с дурашливым восклицанием «Ух, нету!» швырнул через крыши палаток. Возглас этот предназначался и для прохожих, которые могли заинтересоваться происходящим и подумать, что это дружеский розыгрыш, и для женщины, чтобы сбить ее с толку — что же происходит. Увидев летящую поверх палаток сумочку, она инстинктивно рванулась за ней, сосредоточив все свое внимание на полете и забыв про парня, который растворился в толпе и не спеша, вместе с народом отбыл с места происшествия.

Да, собственно, происшествия-то никто и не заметил. Женщина не кричала: «Помогите! Грабят!» или что-либо подобное. Она кинулась в ту сторону, куда улетела ее сумочка, но ей пришлось обогнуть строй палаток, и когда она наконец до нее добралась, увидела на газоне и подобрала, прошла минута или две, если не больше. Вполне достаточно для того, чтобы сообщник молодого шутника, ожидавший прилета такой птички, успел подхватить ее, выпотрошить, то есть взять имеющиеся там деньги или валюту, и, закрыв, выбросить на газон, а потом удалиться заранее намеченным маршрутом.

Пашка Рыгунин и Сашка Сипилин росли в одном дворе. Они и родились здесь в один год. Ну, конечно, родились-то они не во дворе, все-таки родители их не были дворнягами. Рождение их состоялось, как и положено, в родильном доме, в одном и том же, с разницей лишь в каких-нибудь пару месяцев. А поскольку это событие, документально отраженное в книге записей актов гражданского состояния, произошло всего за несколько лет до объявления Перестройки, то мода на красные пионерские галстуки прошла еще до того, как Пашка с Сашкой достигли соответствующего возраста. Поэтому их не коснулся воспитательный процесс в недрах пионерских звеньев, отрядов и дружин, который вывел в люди ребят постарше, хулиганов из их же двора, таких как, например, Витька Рябинин, в своей среде — просто Ряба, Колька Костылев — Костыль, да и многих других. Некоторые из этих старшеньких уже успели побывать «на нарах» и теперь щеголяли перед завистливыми пацанами помоложе значимыми и виртуозными наколками. У кого-то на пальцах появились синие несмываемые буквы «К О Л Я», у кого-то цифры «1 9 8 0», символизирующие отнюдь не год проведения Московской Олимпиады, а означающие историческую и всем доступную информацию о дате рождения пальцевладельца. Особо выделялся Андрей Шапченко, по кличке Гуцул. У того, когда он раздевался до трусов или вообще, на обеих ногах выше колен красовались звезды. Это говорило о том, что эти ноги ни перед кем не становились на колени.

В общем, вот такая вот среда, остававшаяся такой и в понедельник, и во вторник, да и во все другие дни недели, включая и собственно среду. Это была среда обитания вышеупомянутых мальчишек. Цементировала ее, то есть объединяла ребят и этого, и любого другого аналогичного двора не только общая болезнь — они все как один болели за «Спартак», — но и еще какая-то сила. Что-то такое, что заставляет, скажем, отдельные молекулы воды в воздухе атмосферы соединяться в единое облако, а однородных животных и птиц сбиваться в стада и стаи. Такова природа.

Нельзя сказать, что Пашка и Сашка были из что называется неблагополучных семей. У того и другого наличествовали оба родителя, отцы и матери, причем, родные, кровные. И эти родители, несмотря на трудности с работой и небольшие заработки, из кожи вон лезли, чтобы дать детям образование, максимально подготовить к будущей самостоятельной жизни. И их кожи хватило на то, чтобы тот и другой окончили среднюю школу. Но дальше ребята продолжать ученье уже не стали. Как говорится, и низы не хотели, и верхи не могли, на получение бесплатного высшего образования у ребят не хватало ни талантов, ни желания, а на платное обучение у родителей недоставало денег. Впереди ждала армейская служба, с возможной всамделишной войной и вытекающими отсюда серьезными рисками. Но рисковать — и ребята уже усвоили это из еще небогатого жизненного опыта — имеет смысл, если знаешь, что поставлено на кон. А то, если ты, со своей стороны, ставишь свою жизнь, а на другом конце, взамен ее, ставятся солдатские сапоги да портянки? Мало кому придется по душе такой риск. Поэтому и ребята, а больше — родители, стали искать боковые штольни, куда бы можно было укрыться от армии. Простейший способ, который все советовали, это «закосить», представиться больным. Получить нужную врачебную справку. Вы думаете, почему сейчас многие политики аргументируют свое радение за выживаемость и здоровье нации тем, что, мол, оно (это здоровье) настолько подорвано всякими внешними и внутренними вражьими силами, что среди призывников насчитывается чуть ли не девяносто процентов больных?

Да чушь это, вранье и лицемерие, а на языке современных просвещенных депутатов, повседневно применяющих этот способ выражения своего мнения, — лукавство. Ведь вряд ли те, кто брал винтовку и шел защищать Родину от гитлеровских полчищ, были здоровее телом. Недоедали тогда ничуть не меньше, чем недоедают, как некоторые пытаются это представить, теперь. Да что говорить! Выйдите на улицу, возьмите наугад сотню молодцов призывного возраста, взвесьте их, общий вес разделите на сто и получите средний вес нынешнего молодого человека. Да это ж такой бугай получится! И такие они в большинстве и есть. Огромные, здоровые, квадратные. Но вот к выполнению священного конституционного долга — к службе в армии — их почему-то не призывают. И не призывают, конечно же, не по той причине, что они ввиду своих огромных размеров представляли бы отличную мишень для предполагаемого противника. Вон Леха «Коромысло» — Алексей Коромыслов из их же двора, почти ровесник — частенько проходит по двору от сверкающего «Лексуса» в свою хату с папочкой под мышкой и тоже вместо солдатской формы использует совсем другой прикид — глянцево поблескивающий костюмчик пятьдесят шестого размера цвета черненой бронзы. Так что напрасно некоторые льют крокодиловы слезы, что-де не из кого выбрать здоровое, крепкое душой и телом пополнение для армии. Просто дело в том, что долги, а это относится и к священному долгу перед Родиной, отдают только порядочные люди, среди которых большинство действительно рахиты, доходяги и прочие. Есть, правда, и те, кто полагает, что в армии их покормят лучше, чем в так называемых домашних условиях.

Итак, перед ребятами желтым предупреждающим светом в перспективе одного года замаячил священный долг. И они отлично знали, что долг нужно отдавать, чтобы постоянно не прятаться. Но отдавать можно и деньгами. Деньги! Кому их отдавать — это тоже вопрос, но уже второй. Первым же является вопрос, где их взять? Весь их опыт наблюдения за существующей действительностью подсказывал, что есть несколько способов добыть деньги. Общепринятый, но в нынешних условиях не общедоступный — это заработать. И они его опробовали. Один из них, Пашка Рыгунин, поработал и грузчиком в мебельном магазине, и продавцом в киоске и еще кое-где по мелочи. Работал он, бывало, и по двенадцать, и даже иногда по шестнадцать часов. И он видел деньги. Нет, не те, которые пенсионеры и всякие там бюджетники дрожащими руками доставали из облезлых кошелечков при расплате за кусочек завернутого в колбасную цветистую упаковку студня. Он видел деньги, когда к нему приходил курьер, а то и лично хозяин киоска за выручкой. И сам Пашка сдавал, порой, немалые суммы. Но вот там, в том лопатнике, куда хозяин складывал полученную от Пашки выручку, вот там были уже деньги. Настоящие. С такими-то деньгами можно не только миновать солдатчину, но без труда стать хоть генералом, хоть депутатом, а то и тем и другим одновременно. Так думал Пашка, да так думали и многие другие, насмотревшиеся на жизнь.

Сашка Сипилин тоже пробовал работать. Месяц проработал лаборантом у отца, инженерившего в научно-исследовательском институте. Но этот институт не выдержал у Сашки испытательного срока, потому что Сашка не любил цифру семь. А она на этой работе всюду его преследовала: на семь старших научных сотрудников приходился один лаборант, Сашка Сипилин, и для всех надо было успеть приготовить лабораторные установки, записать результаты опытов, да и за пивом, как чуть что, посылали тоже его. А рабочий день длился семь часов, зарплата составляла семьдесят рублей в неделю, не платили ее вот уже семь месяцев всему, так сказать, коллективу, и начался этот неплатеж еще до поступления Сашки на работу. Так что он со своим испытательным сроком зарплаты вообще не видел. В общем, несчастливая оказалась семерка.

Но деньги Сашка тоже видел. Настоящие. Которые в дипломат накладывают доверху ровными пачками в банковской упаковке. Причем как наши, с изображениями культурно-исторических памятников, так и эти, условные единицы, с изображениями американских президентов. Это когда он шестерил на одного хозяина, подрабатывая шофером-экспедитором, — развозил в разные города левую кабельную продукцию. С приличной охраной, конечно, потому что расчет производился «наликом» в объемах этих самых дипломатических кейсов — в условных единицах по содержанию, но безусловный по форме. Так что Сашка представлял, как они выглядят, эти деньги. Но, так же как и Пашка, он имел к ним только косвенное отношение — деньги были не его, чужие.