Александр Дюма-сын – Роман женщины (страница 58)

— Что же вы можете сказать, чего б я не знала уже сама? Что я принадлежу вам? Увы, к несчастью, это мне известно. Что я ваша любовница, что я должна проклинать себя, что мне ничего не остается, как смерть и смерть насильственная? Разве я сомневаюсь в этом? Боже мой! Что я сделала вам, чтоб вы вечно тревожили меня и в моей любви, и в моих муках? Разве я любила вас или люблю? Что угодно еще знать вам? Что я люблю Эмануила? Да, люблю! Люблю его одного — это вы давно знаете! Что я презираю вас как обманщика; что проклинаю вас как убийцу и моего счастья, и доброго имени, словом, всего, что было у меня драгоценного в жизни. О, да простит вас Бог, но я — я не прощу вам!

И обессиленная внутренней борьбой, Мари упала на диван, закрывая лицо руками.

— Что вы сделали, сударь! — вскричала Марианна. — Дитя мое! Мари, опомнись! Бог милостив, он видит твои страдания, он простит тебя!

— Мари! — произнес Леон, становясь перед ней на колени и хватая ее руки. — Мари, не обвиняйте меня, ведь я любил вас до безумия. Да, я воспользовался вашей слабостью, вашей скорбью, я хотел, чтоб вы были моею. Разве я виноват, что вы прекрасны? Моя ли вина, что я люблю вас? Виноват ли я, что вы носите не мое имя?.. Послушайте, Мари! То, что я хотел два года назад, я хочу еще и теперь; я уважаю и боготворю вас, как святыню. Сделайтесь вы завтра моей женою, и я не вижу предела моему счастью. Я понимаю ваше положение, я знаю, что погубил вас — но моя любовь остается вам, и она так полна в душе моей, что в состоянии заменить для вас все, что вы теряете. Не будем же думать о прошедшем — оно умерло, бросим же на него саван забвения и подумаем о будущем, которое еще может нам улыбнуться.

— Невозможно, — проговорила Мари.

— Вы не верите в милость Всемогущего?

— Я ни во что не верю, менее всего — в себя, а еще менее — в вас!

— Мари, укажите мне возможность возвратить вам ваше счастье, хотя бы оно могло быть куплено ценой крови, моей жизни, моей души! Чтобы спасти вас, я готов оскорбить даже тень моей матери.

— Матушка, бедная матушка! — говорила Мари. — Не умри она, ничего бы подобного не могло случиться. О, небо оставило меня!

— Мари, минуты дороги! — прервал Леон. — Завтра муж ваш узнает все. А знаете ли вы, что будет тогда?

— Он убьет меня.

— А что будет со мною?

— С вами? Вы забудете меня, вы полюбите другую — вот и все.

— Вы знаете, что это невозможно.

— Но будет.

— Послушайте, Мари, не следует, чтоб Эмануил застал вас здесь.

— В таком случае мне нужно умереть сию же минуту.

— Вовсе нет, надо бежать.

— Не с вами ли? Никогда.

— Так вы любите его?

— Люблю, повторяю вам, люблю.

— Какое же оправдание вы будете иметь в глазах людей?

— Не вам меня спрашивать об этом.

— Нечего делать! Если уж суждено мне погубить вас, Мари, — сказал Леон вставая, — то я знаю, что мне должно делать.

— Что?

— Я дождусь здесь де Бриона… и убью его.

— Его! — вскричала Мари. — Эмануила! Вы убьете его! О!.. Делайте лучше со мною, что хотите.

— Вы соглашаетесь ехать со мною?

— Боже мой! Боже мой! — произнесла бедная женщина, заливаясь слезами и пряча свою голову в подушки дивана. — Неужели все, что я вижу, что слышу, что делаю — действительность! Неужели я в самом деле пала так низко и дошла до всего этого в два года… Бедный отец мой! Что он скажет? О, милостивый государь! Где конец вами сделанного зла?..

— Одумайтесь, Мари, прошу вас! То, на что вы смотрите с таким ужасом, не повторяется ли ежедневно? Разве сердце не может следовать своей дорогой? Обрученное с одним, оно часто любит другого и для него оставляет своего мужа.

— Да, но для тех, по крайней мере, любовь может служить оправданием.

— О, как вы жестоки, Мари! — сказал Леон.

— Виновата, — сказала г-жа де Брион, и она протянула руку де Грижу, — виновата, я с ума схожу. Да, я люблю вас, и я должна вас любить, — прибавила она с усилием, — потому что иначе чему могут приписать мой поступок и какое имя дадут мне самой?.. Что вы говорили?..

— Де Брион не должен застать вас здесь.

— Вы правы, — отвечала бессознательно Мари, утирая слезы и стараясь успокоиться.

— Надо уезжать из Парижа, даже из Франции.

— Все равно, куда бы то ни было, хоть на край света, — я и туда донесу свои муки и свое раскаяние. Итак, я должна покинуть все: отца, комнату, в которой умерла мать и которую я хотела навсегда оставить в том же виде, как святилище воспоминаний, мужа, который проклянет меня, дочь, которая напрасно будет звать меня к себе.

— Мы увезем ее с собою.

— Что тогда ему останется?

— Несчастье не может быть вечно, и когда-нибудь вы опять соединитесь со всем тем, что до сих пор любили.

Мари склонила голову в знак сомнения. Она была задавлена страданием и не могла найти в себе ни капли воли, чтобы противостоять этому человеку, который вел ее к гибели.

— Я готова на все! — сказала она. — Приказывайте!

— Во-первых, муж ваш не должен более вас видеть.

— Потом?

— Отец ваш тоже, вы, пожалуй, откроетесь ему — и тогда мы погибли.

— Бедный папа!

— Завтра с рассветом надо бежать.

— С вами?

— Нет, с Марианной.

— Ты пойдешь ли со мною? — сказала Мари, обращаясь к старушке, к существу слишком слабому, чтобы защитить ее, которая только плакала, жалея свою госпожу.

— Мне ли оставить тебя, дитя мое, — отвечала Марианна.

— Вы должны выехать в 8 часов утра, как бы для прогулки в Булонский лес, где уже будет дожидаться вас почтовая карета. Вы сядете в нее, не говоря ни слова даже почтальону; на первой станции я присоединюсь к вам с паспортами… Через три дня мы будем в Марселе и через шесть — во Флоренции.

— Это ужасно! — проговорила Мари.

— Поклянитесь мне исполнить все это!

— Клянусь, — отвечала она едва внятно.

«Да, это послужит оправданием моего поведения! — думала она. — Что скажет свет, что подумает Эмануил, когда, обманув его для этого человека, я не дам ему такого громкого доказательства моей любви? Я там умру, быть может, но умереть здесь, среди всего, что напоминает мне мое счастье, о, на это у меня недостанет твердости. О, если б я могла умереть или забыть!»

Леон пристально смотрел на Мари; он понимал, что в ней говорило чувство.

«Она не любит меня, — подумал он, — но что за дело! Она моя теперь и, может быть, полюбит меня со временем».

В душе его по временам ослабевала даже ненависть к Юлии за то, что она сделала.

Но тщеславие ли было побудительной причиной такого снисхождения? Кто знает, не гордился ли в глубине души Леон похищением Мари так же, как и в тот день, когда овладел ею? Есть люди, в которых огласка принесенных им жертв увеличивает любовь, а общественное мнение служит им же оружием против любимой женщины.

— Итак, — сказала Мари, оставшись одна и садясь к колыбели своей дочери, — мое имя, моя незапятнанное имя отдано теперь в жертву поруганий. Говоря обо мне, скажут теперь: «Любовница де Грижа!..» Итак, жизнь моя разбита и все мое прошедшее — бессильно над будущим! Где мое детство, полное светлых воспоминаний, память матери, дружба Клементины, которая в эту минуту покоится, быть может, крепким сном: потому что, как супруга и мать, она свято исполняет свои обязанности. Что подумает обо мне она, когда моя история дойдет до ее слуха? Да, она станет презирать меня и будет права, потому что мое преступление не найдет извинения даже у самого снисходительного сердца. А первые годы моей жизни — где они? Моя комнатка в пансионе, вечерняя молитва, голубки, спокойное бытие, первое волнение любви, первая печаль — где все это? Мучения, которые теперь надрывают мою грудь, почти ничто в сравнении с той скорбью, которую дала мне смерть матери! Кто бы мог подумать, что я дойду до этого? Да, я должна уехать, я должна искупить мое заблуждение слезами и страданием всей жизни, которую я проведу с человеком, погубившим меня, с человеком, к которому я питаю одну только ненависть. И после двух, трех лет этой каждодневной смерти я посвящу себя Богу — если Он в милосердии своем не прекратит прежде мое существование. Бедная малютка! — продолжала Мари, смотря сквозь слезы на дочь. — Ты спокойно спишь, не видя, что делается вокруг себя. Бедное дитя! Я рассчитывала, что ты с улыбкой отворишь двери жизни, а вышло, что ты едва узнаешь имя твоей матери, как уже проклянешь ее! Я назвала тебя Клотильдой, думая, что дорогое мне имя принесет тебе счастье! Увы, я ошиблась! Да благословит же тебя Бог, милое дитя, не презирай меня! О, жизнь моя, мое счастье… Нет, нет! Сил моих недостанет расстаться с вами!..

И, распростертая на паркете, Мари так страдала, что, казалось, если бы сам демон видел ее муки — и он бы сжалился над ней.

А между тем, отблеск дня осветил край неба. Просыпался Париж. Марианна, не отходившая от своей госпожи, плача, стала готовиться к отъезду.

— Ты бы могла проклинать меня, — говорила ей Мари, — но ты не делаешь этого; как ты добра, Марианна!

Вместо ответа старушка бросилась в ее объятия, и слезы их смешались.