Александр Дюма-сын – Роман женщины (страница 55)
— Да, вам нечего и отвечать, — продолжала она, — я наперед уверена в вашем согласии. Так вы глубоко любите г-жу де Брион? Но не настолько, насколько я презираю вас. Да и нет ничего презреннее мужчины, уничтоженного женщиною и не могущего ничего ей сделать.
Сказав это, Юлия позвонила.
— Что вы делаете? — спросил Леон, рассудок которого начинал мрачнеть от гнева.
— Хочу отослать на почту письма, они уже в пакете. Вот удивится Эмануил, получив их.
— Нет, вы не сделаете этого, Юлия!
— Посмотрим.
В эту минуту вошла горничная, и Юлия, вынув из-под корсажа пакет писем, сказала:
— Генриетта, — отнеси этот пакет на почту; но смотри, чтоб он был отдан непременно.
— Что вы так бледны, сударыня? — заметила Генриетта, и, обратив глаза на Леона, она увидела, что он был бледнее ее госпожи, она тихо прибавила: — Жан остается.
— Хорошо, — возразила Юлия, — мне нечего бояться; ступай!
Леон взял шляпу, как бы с намерением следовать за Генриеттой.
— Напрасный труд, — сказала ему Ловели, — вы не получите от нее этих писем, даже за ту сумму, которую вы мне предлагали. Генриетта убила своего ребенка, милый Леон, доказательства этого преступления в моих руках, и она гораздо более боится эшафота, нежели желает денег. Видите, Леон, что в людях, которые служат мне, я могу быть уверена. Так не мешайте же ей исполнить мою волю; тем более что там не все письма г-жи де Брион, половина их осталась у меня, на всякий случай. О, я не так проста! И не отчаивайтесь за себя — я упрочиваю ваше же счастье! После этой огласки Мари будет принадлежать вам безраздельно; а другие женщины не насмотрятся на вас, когда узнают о вашей победе над добродетельнейшей из них; вы сделаетесь знаменитейшим человеком.
— Хорошо!
Вот все, что мог сказать Леон: гнев душил его. И, как безумный, он выбежал на улицу.
«Вот несчастнейший из людей, — подумала Юлия, видя из окна, как он садился в карету. — Что делать? Каждому свое!»
И, взяв лист бумаги, она написала г-же де Брион следующее:
В это время вошла Генриетта.
— Отдала ты пакет? — спросила ее Юлия строгим голосом.
— Отдала, — отвечала не без замешательства Генриетта.
— Хорошо! Прикажи Жану отнести эту записку по адресу.
XI
«Что делать, что делать? — говорил растерявшийся и обезумевший Леон. — Каждая минута, проведенная мною в бездействии, стоит годы счастья Мари».
Какие только соображения и предположения не приходили ему в голову — и все они распадались в прах при одном слове «невозможно!». Состояние, жизнь, честь — все готов он был отдать за средство спасти Мари — и не находил этого средства. Волей-неволей надо было ждать хода дел, потому что всякое насильственное действие могло иметь еще большую огласку.
Но каким образом сказать обо всем этом г-же де Брион? На такой подвиг он не находил в себе достаточно храбрости; он без цели блуждал по улицам Парижа, и вечером, не зная как, Леон очутился в клубе. Да и куда ему было деваться: ни к себе, ни к Мари он не смел зайти.
Между тем вернулся Жан, доставивший по адресу записку Ловели. Она потребовала его к себе.
— Г-жа де Брион была дома? — спросила она его.
— Точно так.
— У нее никого не было?
— Нет, у нее был граф д’Ерми.
— Хорошо, что она тебе сказала?
— Она спросила ваш адрес.
— Ты сказал его?
— Да.
— Меня ни для кого нет дома; помни это.
Оставшись одна, Юлия смутилась. Она ждала теперь посещения Мари, и как ни был тверд ее характер, но, становясь на дороге другой женщины, она не могла не чувствовать этого смущения. Чтоб ободриться, она напомнила себе причины, побуждавшие ее к мщению, стараясь не разбирать движений своего сердца, потому что в глубине его она чувствовала невольное угрызение совести.
— Прочь раскаяние! — вскричала она, наконец. — Теперь уже не воротишь того, что сделано.
Часов в десять ей доложили, что какая-то дама желает ее видеть.
— Меня нет дома.
— Но приезжая так настоятельно хочет вас видеть, говоря, что дело не терпит отлагательства, я решился доложить о ней.
— Кто она такая? — спросила Юлия, как бы не зная заранее посетительницы.
— Она не говорит своего имени.
— Пусть скажет; я не принимаю тех, кто не хочет назвать себя.
Жан воротился и принес карточку.
— Г-жа де Брион у меня! — вскричала Юлия, как бы от удивления и вместе с тем нарочно, чтобы Жан слышал. — Проси ее.
Мари вошла. Вуаль скрывала бледность ее лица, и едва только она увидела Юлию, как ноги изменили ей, и она скорее упала, чем села в кресло.
Между тем вот что происходило.
Мари, как сказал Жан, была с отцом в то время, когда ей подали записку Юлии. Неожиданность и ужасное содержание этого послания до того поразили бедную женщину, что граф д’Ерми подошел к ней, желая видеть, чье послание могло произвести такое действие; но Мари бессознательным и быстрым движением руки бросила в камин еще недочитанное письмо, смысл которого и почерк поразили одновременно ее глаза и мысли.
— Спросите адрес, — могла проговорить только г-жа де Брион.
— Что такое в этом письме? — спросил граф.
— Ничего, папа, — отвечала Мари, протягивая ему руку.
— У тебя есть от меня тайна?
— Нет, нет, добрый папа.
— Дурная весть?
— Право нет, деловое письмо.
— Отчего же ты побледнела?
— Я испугалась звонка; да и начало письма показалось мне худою вестью, и я испугалась за Эмануила, а между тем, оно касается весьма обыкновенного дела, которое даже не помешает мне заснуть.
И Мари посмотрела на часы.
— Ты выгоняешь меня? — заметил граф д’Ерми.
— Какая мысль, папа, возможно ли это?
— Значит, мне не о чем беспокоиться, и я могу оставить тебя. Итак, до завтра.
— До завтра.
Но граф не успокоился. Это письмо заставило его подозревать существование какой-то тайны, тем более что нетерпение, с каким Мари дожидалась его ухода, не осталось им не замеченным. Однако Мари проводила отца до передней, поцеловала его, и он вышел.
Вернувшись к себе в комнату, Мари позвонила и так сильно, что удар звонка поразил ухо графа, не успевшего еще сойти с лестницы; граф подумал, что она зовет горничную, и продолжал спускаться, но вдруг человек, посланный куда-то г-жою де Брион, пробежал мимо него по той же лестнице.
— Куда ты? — спросил граф бегущего слугу.