Александр Дюма-сын – Роман женщины (страница 25)
В эту минуту пробило два часа.
— Мари! Мари! — вскричала она.
Мари не отвечала. Тогда Клементина встала, растворила дверь и на цыпочках вошла к своей подруге.
«Она сидит с зажженной лампой, — говорила Клементина, — какая неосторожность» — и только что подошла к кровати, чтобы потушить лампу, как увидела, что Мари, облокотясь на подушку, с глазами, полными слез, полулежала в глубоком раздумье.
— Что с тобою, Мари? — спросила молодая девушка.
Мари, услышав свое имя, вскрикнула.
— Это я, Клементина. Тебе страшно?
— А, это ты! — проговорила Мари, утирая глаза.
— Разве ты не слышала, как я звала тебя?
— Нет, я спала!
— Лжешь, ты вовсе не спала. Что с тобою? — продолжала она, целуя и садясь возле своей подруги. — Ты плакала?
— Я видела печальный сон.
— А, ты секретничаешь; это нехорошо.
— Да ты же отчего проснулась?
— Я слышала, как ты отворила и заперла окно. Ну послушай, милая Мари, скажи мне, что с тобою?
— Я уже сказала тебе, ничего больше как ребячество; разве не случалось тебе плакать во сне и потом проснуться?
— Случалось, но с тобою не то, ты не спала…
— Кто тебе сказал?
— Лампа, которую ты вовсе не тушила.
— Я ее зажгла сию минуту. Впрочем, что тебе за дело до меня?
— Как что мне за дело до тебя? Подумай, что ты говоришь.
— Иногда грустные мысли вызывают слезы, как и действительное горе. У меня расстроены нервы — вот и все.
— Не верю, ты хочешь от меня скрыть что-то; это меня сердит. Прощай.
— Ты оставляешь меня?
— Да, потому что ты меня не любишь.
— Останься, прошу тебя.
— С удовольствием; но в таком случае скажи мне, о чем ты плачешь?
— Невозможно.
— Так это тайна, и маман твоя не знает об этом?
— Нет, я одна только знаю.
— И точно, с некоторого времени ты стала как-то задумчива, беспокойна. Тебе скучно?
— Быть может.
— Все это пройдет завтра. Поцелуй меня.
— Ты все-таки оставляешь меня.
— Да. Тебе нужно заснуть, мне тоже; завтра мы поговорим о твоих печалях, — прибавила, уходя, Клементина.
Клементина вошла в свою комнату; вместо того чтобы лечь спать, она остановилась у дверей и наблюдала. Через некоторое время Мари потушила лампу. Думая, что она точно собирается спать, Клементина легла.
Наутро глаза Мари были красны, но сама она казалась спокойною.
— Не говори маман, что я плакала ночью, — сказала она Клементине.
— Изволь, но с условием, что ты мне скажешь о причине своих слез.
— Скажу, потом, когда ты уже выйдешь замуж.
Эту фразу сопровождала едва заметная, грустная улыбка.
Де Брион, по обыкновению, явился в замок; он заметил бледность Мари, но она не заметила, что и он был бледен.
Они остались вдвоем.
— Вы, кажется, нездоровы сегодня, — сказал ей Эмануил.
— Вовсе нет, — отвечала она, — вчера я долго разговаривала с Клементиною, и это утомило меня; но можно пожертвовать сном, чтоб узнать о счастье людей, которые нам дороги…
— Так разве Клементина счастлива?
— Я думаю, вам нечего об этом спрашивать. Вам это лучше моего должно быть известно, вы же сами и дали ей это счастье.
— Что вы хотите сказать…
— Не вы ли сами предлагаете ей свою руку?
— Это правда… графу д’Ерми пришла мысль устроить нашу свадьбу…
— Признайтесь, что вы разделяете его идею.
— Признаюсь…
— Поздравляю вас; Клементина — добрая и прекрасная девушка…
— Которая, быть может, будет любить меня…
— Которая вас давно уже любит.
— Говорила она об этом?
— Весь вечер.
— И вы одобряете наш союз? — спросил он.
— Я счастлива за нее, потому что люблю ее и уважаю вас.
При этих словах в глазах де Бриона потемнело; он встал, Мари сделала то же.
— Клементина в саду, — сказала она.
— Благодарю, — отвечал де Брион и вышел.
Предоставляю читателю угадать мысли, волновавшие Эмануила и Мари в продолжение остального дня.
Клотильда ничего не подозревала. Барон занимался только ею.
Клементина резвилась, как молодая птичка, но, подходя к де Бриону, всегда старалась принять серьезный вид. Граф казался счастлив.