Александр Дюма-сын – Роман женщины (страница 21)
Трудно изобразить, сколько удовольствия находил Эмануил в этих беседах; он, которого положение и привычка сделали недоверчивым к людям, он нашел наконец душу, в которую без страха мог перелить избыток своей. Все, что ни говорил он, сопровождая свои слова грустной улыбкой, было понятно Мари; мало-помалу откровенность перешла в доверенность, и они оба отдались ей до того, что не скрывали друг перед другом ни малейших впечатлений; их сердца сливались одно с другим, как и глаза, ибо часто, при рассказах молодого человека, внезапные слезы капали с ресниц молодой девушки. Эмануил, как мы уже сказали, среди страстей и честолюбия сохранил простоту и ясность сердца, так что ему довольно было одного слова, чтоб оно забилось. Обыкновенно мать первая произносит это слово; если же нет ее — то любимая женщина; но ведь мы знаем, Эмануил не встречал до сих пор еще такой женщины, которой бы взгляд, голос или любовь могли пробудить в нем эти воспоминания.
Мари, следовательно, была первая, которую случай бросил на его пути как утешение. Не подумайте, однако, чтоб Эмануил возымел к ней влечение как к женщине, которую рассчитывают сделать своей любовницей. Нет; он полюбил ее, как любил бы свою дочь, сестру, и эта любовь, смешанная с благодарностью за то удовольствие, которое, казалось, находила она в его беседах, и за те приятные минуты, которыми он ей был обязан. Почти незаметно Эмануил усвоил привычку сердца, которая всегда прививается так легко, но разлука с которой стоит много горя. Он скоро забыл палату и ее членов, слушая пение и игру Мари, и потом, когда она переставала играть, он подходил к ней, целовал ее головку и был счастлив; а между тем он был молод. Есть люди, рассудок которых приходит в зрелость ранее срока; Эмануил принадлежал к этому разряду, все в замке считали его ровесником графа. Сам граф, взяв на себя труд исцелить его от природной меланхолии, радовался успеху лечения, и, угадав благородство души молодого пэра, оставлял его без опасения наедине со своею дочерью, тем более, что Клементина почти всегда была между ними.
Но в ее присутствии их беседы были совсем не те, веселость выводила их из сферы мечтательности, и звонкий смех ее раздавался вслед за каждой сентиментальной фразой, которые так нравились Мари; молодые девушки как бы дополнялись одна другою, Эмануил любил их обеих. И действительно, обе они производили на него неведомые ему доселе впечатления; только с Клементиной он забавлялся, как с ребенком, тогда как с Мари он говорил, как с женщиной. Ветреная и беспечная, Клементина, казалось, знала его уже долгое время, она заставляла его бегать, ездить верхом, словом, вела себя с ним как институтка. Клементина была всегда занимательным и разнообразным предметом наблюдения для такого мыслителя, как Эмануил; нельзя было проговорить с нею пяти минут без того, чтоб ее живое воображение не переносилось с предмета на предмет, она легко переходила от величайшей веселости к глубокой грусти, без всякой последовательности, всегда, однако, возвращаясь к основе своего характера — беспечности! Скучать с нею не было возможности; лишь только она замечала, что Мари и Эмануил принимались за грустную и бесконечную тему, она со смехом подходила к своей подруге, брала ее руки, просила Эмануила следовать за нею, и все трое убегали или в парк, или кормить птиц, или рвать цветы.
И вот на этих-то двух существах останавливалась мысль Эмануила при его пробуждении; они вмешались в его жизнь в силу привычки их видеть, дышать одним воздухом с ними. Он рано являлся в замок и всегда уже находил их или в саду, или в гостиной; когда еще издали он различал их грациозные головки, угадывал их улыбки, ловил посланный ему привет, и, поднимая лошадь в галоп, он мчался, не спуская с них глаз, и останавливался только у крыльца замка.
Графиня тоже была любезна с молодым пэром; она, как все женщины, счастливые своею свободою, имела желание казаться чувствительною, мечтательною. Хотя, впрочем, не было в мире женщины, более лишенной этих качеств, как г-жа д’Ерми; но тем не менее она брала руку Эмануила и, скрываясь с ним в каком-нибудь уединенном месте парка, говорила о сочувствии душ, о бренности и ничтожности жизни: но, к счастью, Эмануил скоро понял, что так естественно в дочери, ложно и ненатурально у матери, и потому не увлекался ее заученными фразами.
Граф видел все и молчал; он имел, или показывал вид, что имеет, какую-то простую идею и наблюдал за всеми верным и светлым взглядом человека, который ни в радостях, ни в печалях других не принимает никакого участия.
Один барон не переставал раскаиваться; он принимал серьезно прогулки графини с его другом и боялся, чтобы Клотильда не увидела существующего между ним и Эмануилом различия. Де Бэ страшился более всего, как нам известно, расстаться с привычкою, которую усвоил годами, и потому-то двадцать раз он готов был спросить Эмануила о важности его отношений к графине и, если еще не было поздно, решился мешать ему идти далее.
Впрочем, решительность его была бы совершенно лишнею, ибо Эмануил угадал и любовь графини, и равнодушие графа, и испытующие и завистливые взгляды барона. Он предоставил каждому свое и только спокойно наслаждался так неожиданно пришедшим к нему счастьем.
В таком положении были дела, когда однажды, после обеда, все общество отправилось в сад, чтобы, по обыкновению, наслаждаться вечерней прогулкой. Барон предложил руку графине, граф взял Эмануила, подруги остались вдвоем.
Казалось, все имели что-то сказать друг другу, но, как бы не зная с чего начать, прогуливались несколько минут молча. Наконец каждая пара, случайно или преднамеренно, разошлась в разные стороны и заговорила. Нет надобности подслушивать барона и графиню, каждый легко поймет, что они говорили: барон выражал свой страх, свои сомнения, графиня старалась его успокоить.
— А ну, — сказал граф Эмануилу, — как идет ваше леченье?
— С большей и скорейшей пользой, чем я мог надеяться.
— Я вам это предсказывал.
— К несчастью, я боюсь, чтобы болезнь моя не возвратилась; мы скоро должны отсюда уехать.
— Разве вы отправляетесь не в Париж, не с нами?
— Но в Париже иные требования, иные условия. Там мне невозможно будет жить у вас безвыходно. То, что кажется здесь так естественно — там неприлично; а оставшись опять наедине с собою, я опять начну скучать по-прежнему…
— Однако есть средство избежать этого — женитесь.
Эмануил посмотрел на графа.
— Вы сказали, что это уже последнее средство, — проговорил он.
— Я не вижу другого, тем более, что теперь, если вы захотите выбрать себе супругу, — вы можете это сделать тотчас же.
— О ком вы хотите сказать?
— Послушайте, будем откровенны, разве вы бываете здесь не именно для кого-нибудь? — И, сказав это, граф пристально взглянул на Эмануила.
— Нет, граф, я бываю здесь для всех… но особенно для вас.
— Хорошо, хорошо, вы скрытны, но я все вижу.
— В таком случае, скажите мне, что вы заметили.
— Кто здесь мог развеселить вас? Кто мог заставить вас, человека серьезного, бегать за мотыльками и играть?..
— Мадемуазель Клементина…
— С кем чаще всего вы прогуливаетесь в саду?..
— С нею.
— Так что же! Женитесь на ней; хоть это будет и не блестящая партия, но вы сделаете доброе дело; Клементина вас любит или будет любить; она прекрасная девушка — и, по крайней мере, вы не будете одни.
Эмануил посмотрел на графа, желая прочесть в выражении его лица ту скрытую мысль, вследствие которой он подавал ему такой совет.
— Мне жениться! И вы не шутите? — спросил он.
— Отчего же нет? Клянусь честью, эта девушка стоит вас.
— Вы думаете? — повторял бессознательно Эмануил, уже отдавшись своей мысли и почти не слушая графа.
— Характер ее, — продолжал г-н д’Ерми, — совершенно противоположен вашему: вы человек ученый и мечтательный — она весела; вы поделитесь с нею задумчивостью, она даст вам взамен немного беспечности, вы будете счастливы, я убежден в этом. Впрочем, к чему вам говорить о том, что вы и сами знаете лучше меня. Судя по тому, как вы целуете ее руку, прощаясь с нею, и по вашей улыбке при встрече с нею, ясно, что ее влиянию мы обязаны вашей перемене, и по чувству благодарности или любви — вы бываете здесь только для нее.
Мы уверены, что Эмануил менее всего ожидал от графа подобной откровенности и такого совета. При словах графа «женитесь» сердце молодого человека забилось, но не имя Клементины произвело эту тревогу; когда же он увидел, что граф не шутя предлагает ему жениться на Клементине, то он, не зная что отвечать, усомнился даже в своих чувствах к Мари. Ему казалось, что граф с умыслом говорил это, чтобы вызвать его на откровенность, и он внимательно следил за выражением лица графа, надеясь разгадать его намерение, но лицо графа не противоречило словам; так что можно было подумать, что граф был точно убежден в том, что высказывал. Если бы д’Ерми не вызвал Эмануила на это объяснение, легко могло бы быть, что молодой человек еще долго оставался бы в сомнении и даже самая мысль о возможности жениться на Мари не пришла бы ему в голову; но когда он вообразил, что все, в нем происходившее, угадано графом, то надежда жениться на его дочери впервые представилась ему возможною; потом эта надежда исчезла так же быстро, как и явилась. Он и граф замолчали и пошли дальше в глубь аллеи.