Александр Дюма-сын – Елена (страница 33)
Поэт сравнил бы гибкость ее стана с тростником или пальмою.
Замечу мимоходом: отчего обыкновенно говорят — гибкий, как пальма, когда пальма, напротив, одно из самых негибких деревьев?
На Лорансе Мортонь было черное с закрытым лифом платье.
Она с любопытством рассматривала Эдмона.
Ее сильная натура едва понимала существование слабой, болезненной натуры Эдмона.
— Что ж делать, полковник, — заметил Эдмон, когда де Мортонь кончил говорить, — вам придется изменить своим привычкам и остаться здесь несколько долее. Когда доктор позволит мне выходить, мы с вами постранствуем.
— Мне эти места нравятся; правда, здесь не то чтобы очень весело, но если жена и Лоранса согласны и если мое общество может вам доставить развлечение, — кажется, ничто не мешает нам остаться здесь хоть еще на полгода.
— Конечно, — отвечала г-жа де Мортонь.
Лоранса не отвечала ничего.
— Что это, Густав, с тобою? — тихо сказал Эдмон, наклонясь к уху своего друга.
Густав, точно, сидел неподвижно и будто глубоко задумавшись.
— Что со мной?.. Ничего, — отвечал он. — Я слушаю.
— Тебе скучно, сознайся.
— Мне? Очень весело, напротив.
— А о чем думал теперь? О Париже? О Нишетте?
— Сегодня утром получил от нее письмо.
— Ну, что пишет?
— Хочет приехать сюда.
— Так отчего же не едет?
— Здесь ей будет неловко; будет стеснена.
— Чем?
— Буду отдавать ей много времени; мало останется для тебя.
— Что я хочу сказать тебе…
— Что?
— Отчего ты на ней не женишься?
— На Нишетте? Никогда!
— Отчего же? Ведь ты ее любишь, а она в огонь за тебя готова. Ты знаешь, как смотрит на нее моя мать: она ее уважает, любит почти как дочь. Ты на ней женишься, дашь ей свое имя, и тогда что же ей помешает быть с нами всегда? Посмотри, как мы все будем счастливы. Ты сделаешь счастье доброй девушки, и ведь можно почти наверное сказать, что в самом лучшем кругу, между самыми воспитанными девицами, вряд ли ты сыщешь такое редкое сердце. Слово даю — на твоем месте я бы женился.
— Говоришь сам не знаешь что!
— Так и ты не лишен предрассудков?
— Да, не лишен.
— Напрасно. Однако во всяком случае напиши ей, а будешь писать, скажи, что я ее крепко целую.
Во время этого разговора Дево и де Мортонь уселись за пикет, а г-жа де Пере, подойдя к Лорансе, завела с нею весьма живой разговор.
Не знаю, о чем говорят между собою женщины, но разговор у них постоянно живой, и они всегда найдут о чем говорить.
Густав встал и тоже подошел к Лорансе, но остался стоять.
— Батюшка ваш, вероятно, будет завтра кататься верхом? — спросил он у молодой девушки.
— Вероятно, если не помешает погода. У нас только и есть одно развлечение.
— Я поеду с вами, с его позволения.
— Он будет очень рад. С вами ему можно разговаривать, а со мной ему остается только курить, я дурная собеседница старому солдату.
— Вы лошадей здесь берете? — спросила г-жа де Пере.
— Да, и лошади очень хорошие. У г-на Домона превосходная лошадь.
— Я ее несколько раз предлагал вам, и если вам будет угодно завтра воспользоваться…
— Нет, для меня она слишком горяча…
— Вы очень скромны, а владеете лошадью лучше, чем я.
— Ее отец учил, — вмешалась г-жа де Мортонь, — а ведь он-то какой наездник!
— Как ты себя чувствуешь? — спросила Елена мужа.
— Как нельзя лучше, друг мой. Видишь, какая это приятная жизнь. Проводишь вечера с людьми, которых любишь: чего же желать еще?
— Дай Бог, чтобы ты всегда так думал.
Густав сел возле Лорансы, г-жа де Пере, оставив их, пошла за лекарством сыну.
Когда кончился пикет, полковник взялся за шляпу и собрался уходить.
— Отец, — сказала Лоранса, — г-н Домон спрашивает, будем ли мы завтра кататься верхом?
— Непременно.
— Так в восемь часов я буду у вас, полковник, — сказал Густав.
— В восемь мы будем готовы.
Оба семейства расстались.
Комната Густава была вверху, над Эдмоном; войдя в нее, он отворил окно.
Густав провожал глазами удалявшееся семейство Мортоней; Лоранса шла одна, позади.
Он видел, как она обернулась и взглянула в направлении к дому г-жи де Пере.
Густав затворил окно.
«Нужно написать Нишетте», — сказал он.
И он сел к столу, взял перо, положил перед собою лист бумаги и приготовился писать.
Не поставил он ни одной буквы, а уже голова его склонилась на левую руку, и перо выпало из правой.
Он не знал, как начать письмо, а бывало, не задумавшись, исписывал целый лист.
Или, может быть, он совсем о другом думал.
Через четверть часа, будто поймав мысль, он скоро написал: