Александр Дугин – Тайны архивов. Запад – виновник начала Второй мировой войны (страница 57)
Впрочем, здесь рассчитывают на далеко идущую готовность пражского правительства идти навстречу в вопросе о коммунистах. Делались, в частности, такие высказывания: «Так же как мы в случае с ультиматумом Литве[137] ломились с револьвером со снятым предохранителем в открытую дверь, так и наш посланник в Праге предпринял демарш в вопросе, успешное решение которого нам уже до этого казалось обеспеченным». В частности, речь идет о ликвидации находящегося в Праге и Моравской Остраве Правления запрещенной в Польше Коммунистической партии Польши (КПП), которое оттуда фактически осуществляет общее руководство нелегальной коммунистической пропагандой во всей Польше.
3) Но самым важным является новая активизация украинского вопроса, так как она свидетельствует об отказе от прежней внешнеполитической линии сбалансирования между Востоком и Западом в пользу явной наступательной позиции против Востока. Это решение принято, потому что теперь и в Польше, по-видимому, пришли к убеждению, что внутреннее положение Советского Союза заставляет ожидать рано или поздно насильственных перемен, и к такому случаю – будь то вооруженный конфликт между Москвой и Берлином или новый революционный хаос в России – хотят подготовиться. Поэтому уже в ближайшее время должен еще более усиленно проводиться курс на достижение согласия между поляками и украинцами в пределах Польши, особенно путем экономических уступок; и в дальнейшем украинские элементы в Польше следует использовать как ядро националистической украинской пропаганды, направленной против Советов и выступающей за создание самостоятельного украинского государства, сотрудничающего с Польшей в рамках федерации. Такую акцию считают безопасной, поскольку благодаря этому можно, во-первых, локализовать стремления украинцев к автономии и, во-вторых, так как украинцы в Польше не смогут больше ожидать поддержки из-за границы ни моральной, ни материальной (как было сказано: ни из Берлина, ни из Женевы и вскоре ни из Праги и Ковно!).
Какая из украинских групп в Польше выдвинется при этом на первый план, пока еще не ясно. По всей вероятности, на Волыни и в Полесье будут действовать через границу, энергично, пуская в ход средства православной церкви (в духе подвергавшейся до сих пор нападкам прорусской комиссии), в то время как восточно-галицийских интеллигентов из кругов UNDO[138] и украинских социалистов будут направлять в духе демократических и национально-радикальных лозунгов. Это соответственно относится и к белорусам.
В отношении немецкой национальной группы предполагается в соответствии с германо-польскими соглашениями ввести заметные облегчения, значение которых, однако, отчасти оказалось бы сомнительным с точки зрения сохранения немецкой национальной группы. Так, имеется в виду пойти навстречу тем немцам, которые по коммерческим или иным соображениям хотят поселиться вне областей с многочисленным немецким населением, например, в Варшаве или в восточных областях, где как раз очень не хватает христианских торговцев и ремесленников. Таким образом, хотят организовать отток молодых немцев в эти районы путем предоставления профессиональных льгот, которые вряд ли можно получить в Западной Польше.
Вновь была подтверждена большая роль, которую будет играть в польской внешней политике в ближайшие годы усиление польского влияния в прибалтийских государствах, причем в первую очередь, под знаком объединенного антимосковского фронта.
Связанные с этим весьма значительные трудности, особенно в Риге, надеются преодолеть в том случае, если удастся убедить влиятельные круги Латвии в слабости и бесперспективности советской системы и одновременно в необходимости, в случае краха Москвы, действовать совместно в деле установления нового порядка в сопредельных русских областях и выступить единым фронтом против эвентуального возникновения нового русского империализма. При этом польская сторона, безусловно, предвидит возможность столкновений с германскими интересами в прибалтийских странах, однако в то же время считает, что такого рода противоречия можно преодолеть при условии признания польской точки зрения, если на первый план будет выдвинут общий большевистский противник.
«Премьер-министр просит г-на Даладье верить, что он выслушал доклад председателя французского совета министров с должным волнением. Кровь кипит у него, когда он видит, как Германия распространяет свое господство на Европу и реализует непрерывные успехи. Но нужно помнить, о каких интересах здесь идет речь. Если иметь в виду, что дело идет о спекуляции, то здесь спекулируют не деньгами, а людьми. Эта мысль, несомненно, находится в сознании г-на Даладье, так же как и Невиля Чемберлена. Невозможно учесть тех ужасов, которые последуют для Франции и Англии в результате конфликта, и сомнительно, чтобы эти две страны были достаточно сильны, чтобы навязать свою волю Германии, хотя бы ценой страданий и ужасных потерь.
Премьер-министр не думает, со своей стороны, что Франция и Англия в настоящий момент достаточно сильны, чтобы этого достигнуть; он согласен с тем, что г-н Даладье сказал вчера о возрастающей способности к обороне, и может прийти время, когда будет возможно сопротивляться в лучших условиях. Но в настоящий момент британское общественное мнение не согласится взять на себя такую ответственность, и было бы неразумно для правительства выходить за пределы того, что может быть принято общественным мнением.
Г-н Невиль Чемберлен задает себе также вопрос, является ли европейское положение столь мрачным, как это находит г-н Даладье. Он, со своей стороны, весьма сомневается в том, что Гитлер желает уничтожения чехословацкого государства или переустроенного чехословацкого государства; он не думает, чтобы фюрер хотел аншлюса. Несомненно, именно поэтому г-н Генлейн не упомянул об этом, несмотря на настроение своих сторонников. Само собою разумеется, что речь идет просто о желании, выполнение которого задерживается, и к осуществлению которого еще вернутся; однако,
…Очевидно, нельзя полностью исключать возможность войны, так как вопрос может идти о чем-то более ценном, чем человеческая жизнь или материальные ценности; однако к этой возможности следует прибегать как к крайнему средству, а не легкомысленно. Премьер-министр был свидетелем одной войны, и он убедился, как трудно для кого-либо выйти из нее более сильным и более счастливым. Поэтому лишь под давлением самой настоятельной необходимости можно пойти на это. Г-н Чемберлен заявляет, что он относится определенно враждебно ко всякой мысли о превентивной войне».
Осуский рассказал мне, что как Даладье, так и Боннэ ему твердо обещали добиваться в Лондоне, чтобы английское правительство вместе с Парижем признали выработанную Прагой и изложенную в переданных меморандумах программу урегулирования немецкого вопроса справедливой и содержащей «максимум уступок, на которые может идти суверенное государство». Прага не добивается от Лондона каких-либо иных обязательств и гарантий, полагая, что поддержка Англией ее программы явится уже «политической платформой», достаточной, чтобы не поощрять Гитлера и удержать его от авантюр. Осуский далее очень пространно доказывал, что сила сопротивления Чехословакии гораздо значительней, чем это думают, что, в частности, граница с Австрией в предвидении аншлюса давно уже хорошо защищена.
Чехословакия, сказал Осуский, смотрит на союзников лишь как на секундантов в борьбе, главный удар которой (в особенности в первые дни) ей придется принять только на себя. Вот почему, в частности, Прага никогда не ставила перед французами вопрос о посылке живой силы. Единственное, чего чехи требовали, это объявление, в этом случае, войны Германии. Чехи уверены, что, выдержав и отразив атаки немцев в первые дни, они и так будут иметь на своей стороне «больше демократических стран».
Осуский ознакомил меня с содержанием меморандума, врученного им французам.
У меня был вчера на завтраке сэр Хорас Вильсон, который занимает сейчас пост главного секретаря Чемберлена и фактически является творцом внешней политики, проводимой в настоящее время премьером. Я хорошо знаю Вильсона, ибо в свое время вел с ним переговоры об англо-советском торговом договоре. Мы имели с ним откровенный разговор на внешнеполитическую тему, из которого отмечу два следующих момента.
«Пакт четырех» – основная идея Чемберлена, но он не является в ней догматиком. По словам Вильсона, премьер – сугубый практик, деляга, который не любит теорий и старается делать то, что в данный момент кажется ему нужным, а главное, достижимым. Сейчас Чемберлен поставил перед собою задачу «замирения Европы» через соглашения с Италией и Германией. Он стремится к ее осуществлению, причем начал с Италии, а не с Германии потому, что считал, что на этом конце «оси» больше шансов добиться быстрых положительных результатов. Теперь на очереди Германия. Британское посредничество в чехословацком вопросе является пробой. По исходу его будет видно, можно ли рассчитывать на вероятность общего соглашения с Берлином в ближайшем будущем. Чемберлен вполне считается с возможностью германской экспансии в Центральной и Юго-Восточной Европе и даже с возможностью поглощения Германией (в той или иной форме) ряда небольших центрально-европейских и Балканских государств. Однако он полагает, что это меньшее зло, чем война с Германией в непосредственном будущем. Премьер рассчитывает, что процесс поглощения должен занять сравнительно много времени и Англия пока хорошо вооружится. Сверх того – и это особенно успокаивает Чемберлена – создание большого, пестрого конгломерата стран и народов под гегемонией Германии с его внутренним национальным, экономическим, политическим и другими процессами ввело бы в игру различные «смягчающие влияния», разбило бы нынешнюю монолитность германского режима и в конечном счете привело бы к изменению этого режима и к общей эволюции германской внешней политики в более умеренном направлении. Правда, все это потребовало бы значительного количества времени – 10–15 лет, не меньше. Но премьер рассчитывает, что таков естественный и при данных обстоятельствах, с британской точки зрения, наименее невыгодный ход вещей. Таковы настроения Чемберлена сейчас. Это не исключает того, что его настроения и расчеты могли бы измениться, если бы выяснилось, что «пакт четырех» оказывается неосуществимым.