Александр Дресвянкин – Два поцелуя. И ветер. В лицо. И смех, и слёзы, и… (18+) (страница 5)
– Давай, давай, эт только на ночь, сам же обожаешь фейерверк.
Ромка качает головой, сваливая с рук охапку снарядов:
– Погоришь когда-нибудь, командир не любит трюкачества.
– Однако, и не запрещает. И потом, – ты же знаешь, самодеятельности глупой и пустой сам не люблю, только расчёт и разумный… риск.
– Ну, а куда лишние тридцать упихивать будешь?
– Начало сразу по жёлобу в приёмник заведём, вот в магазине уже и место для пятнадцати. Между бронёй и магазином деревянную распорку вставим, ватник кинем, – и выкладывай остальные. Не дрейфь, я проверял, летят со свистом. Открой, лучше, Сене страшную тайну, а то неровён час – обожрётся у себя на камбузе тушёнки, так и не узнает никогда.
Лопоухий кок Сеня поднимает голову и удивлённо таращит глаза:
– Боцман, учти, – «побакланить» придёшь – чумичкой звиздану!
Ромка прикладывает руку к груди:
– Ты ж менэ знаешь, Сэмен, яки тако похабство, медузу жрать буду, если хоть на трошки сбрешу.
– Давным-давно, парни, когда ещё наш Сеня не был такой красивый и упитанный, – косится на кока, тот насуплено трёт снаряды, – служил при камбузе, пожирателем котлет и сгущёнки, – Флинт, царствие ему небесное. Мудрый был котейка и одноглазый, крыс боялся, но Сеню уважал, видимо, за тяжёлые чумички и ту же слабость на сгущёнку.
Однажды, пока кормилец жонглировал тесаками-дуршлагами, исполняя сотворение чуда под названием – «чем бы травануть братву», – из опаски, случайно, попасть в щи, или в рыбные котлеты, в качестве фарша, – Флинт созерцал эту картину, сидя на шкафу, над столом. Но, как войны имеют свойство – заканчиваться, иногда, так и Сенино колдовство над выворотным зельем, завершилось. Поставил он лагун с компотом на стол остужаться, а сам в провизионку двинул, подумать, – какую бы поганку на ужин замутить, ну, и сгущёночки хапнуть после тяжких трудов. В это время – штурмана на мостике зевнули – на пару румбов от курса рыскнули. Бортовая в скулу шибанула и градусов на двадцать корпус положила. Только только военно-морской циклоп собрался последовать за благодетелем, как его, вдруг – качнуло, подбросило, – Ромка сделал многозначительную паузу, – и… опустило… в компот.
Все дико ржут. – Семёну в тот момент не до смеху было, – продолжает Ромка, – облил себя двумя литрами сгущёнки; с камбуза дикий вой, посуда гремит, вода шипит. Пока он себя облизал и вышел – всё уже стихло.
– Ну, а дальше-то, дальше, что было?
– Да, почти ничего. Сеня, правда, долго не мог понять, – откуда в компоте волосы, за которые его в трюма загнали. Взрыв хохота сотрясает палубу.
– Флинт облез сладкими клочьями, до последнего волосочка; вахтенные по ночам, говорят, часто слышали чей-то голос из рефрежераторной камеры: «… вам бы хрен на сковородку, о бедные мои яички»!
Парни, держась за животы, сквозь слёзы стонут от смеха, и Семён громче всех.
Набив вторую ленту и уложив в цинковый магазин, – втроём, еле тащим его на автомат. Расчехляем установку и готовим к зарядке. Протягиваю Ромке броник и каску, – надень!
– Зачем?
– Не буржуйку дровами заправляем. Иди, садись за джойстик. Керимыч, вызови ПЭЖ, пусть запитают гидравлику через правый борт.
Ромка откидывает бронедверцы, устраивается на седле.
– Я всего пару раз видел, как вы заряжаете.
– Не сложней, чем байки травить, не дрейфь, я рядом.
Загорается индикатор правобортной магистрали питания.
– Давай, Ром, запускай!
Щелчок, мягко зажужжали гидромоторы. Сажусь поудобней на броню.
– Поехали помалу.
Послушная рукам на джойстике, башня стремительно, одновременно поднимая стволы, вращается на 300˚.
– Перекинь на зарядку.
– Готово.
– Медленно, в холостую проверь.
Пошёл затвор, лапки, пружина; мягко клацнув, – механизмы фиксируются.
– Предохранители, оба, и стреляй.
Ромка щёлкает и нажимает на педаль. Грохает двойной удар.
– Аут! С вас стольник, сэр!
– За что?
– Каждый выстрел – 42 рубля, два ствола, остальное за удовольствие. Ромка улыбается:
– С пенсии отдам.
Открываю приёмники на обоих, – готов? Поехали…
Закончив, навинчиваем на стволы пламегасители, чехлим и поднимаем красный флажок.
– Пока на палубе прибираешь, – кормовую батарею проверю. Потом партеечку в теннис сгоняем?
– Добро!
Густая тропическая темнота обвально падает на короткие сумерки. Маришка усиливает её неотвратимость и грусть:
Сидим с Ромкой на кранце, вытянув ноги на фальшборт. Глубоко внизу еле ощутимо стучат дежурные дизеля. «Приготовление» ещё не сыграли, ловим последние минуты покоя.
– Чего она тебе так нравится?
– А она, Ромыч, наших кровей, – славянка.
– Где нас только нет? – вздыхает и протягивает сигарету с «Марь-Иванной».
– Странно, три месяца, а уже, кажется, что всю жизнь только и делали, что воевали. Да и война-то, какая-то… В тепле на подушках спим, а через час – поуши в дерьме и его же защищаем.
– Они на этом говне весь соцлагерь рисом кормят.
– Ну, разве ж это дело, Сань, чтоб не блевать – не жрём сутками? На хрена нам сдались их вонючие достижения?!
– Не шуми, особисты ещё не спят; после будем анализировать, сейчас выживать надо.
– … я видел твои глаза, ты ж маньяк, когда ствол берёшь, механизм с ЧПУ…
– … нет, Ром, смерти боюсь, как и все, но чтоб от глупой случайности, не сдохнуть, приходится опережать ситуёвину, хоть на мгновенье. Хотя, и, умного с достойным, за что можно, и не жалко – не вижу. А то, что кумарит на стволах и на крови, – изврат какой-то, неизлечимый; нас такими сделали, – показав наше внутреннее устройство…
– Сидите, сидите, – подходит Петрович.
– Да не прячьте вы, а то – никто не знает. Садится рядом.
– Без этого здесь никак нельзя, неизвестно, что с нами завтра будет. Иначе все тронемся. Мы сами в каютах, втихую заливаем. Калеки мы все, и другими уже не будем. Никогда… И не пацаны вы уже, на десять лет любого сверстника…
Два коротких и длинный предварительного «слушайте все» – переходит в долгий несмолкающий «боевой тревоги». Подрываемся дружно, нам всем на бак.
Ещё не смолк топот многих десятков ног, как зажужжали РЛС, ожили пусковые и гидравлика в ракетных погребах, реактивные бомбомёты глотают, одну за одной, стокилограммовые сигары; сотни механизмов пришли в действие. Внутренняя трансляция разносит: «Корабль – к бою и походу приготовить!»…
Чехлы в барбет, аккуратно расстилаю, – пусть гильзы мягко валятся, не люблю, когда звенят. Постоянно удивляюсь: не слышу самих выстрелов, только лязг работающих механизмов и звон гильз об палубу.
Крутанул пару раз башню, задрал стволы на «тридцать», проверил зарядку, предохранитель и доложился. Жду. Трель «аврала» предваряет старпомовский голос – «швартовым командам по местам швартового расписания!»
Жилет, рукавицы и к Ромке, – мы с ним в баковой команде. Он уже выбирает швартовы. Виток к витку ложится на вьюшку толстая, с руку, манильская пенька. За десять минут управляемся с «вперёд» и «назад» смотрящими концами. Наконец, в клюзе последний оган; аут!
Полуторатысячетонный плавучий боевой монстр, скрывающий под лёгкими, стремительными и даже изящными обводами, ураганную мощь, вздыхая жаждущими работы дизелями, – приготовился к прыжку, замер. Висит, лишь, на двух швартовых – на юте и на баке. Выстроившись, ждём. По причалу, уже не шагом, но ещё и не бегом, – приближаются командир с замполитом. С грохотом за ними втягивается трап. Проверяется машинный телеграф, дублируются команды. Наконец, разрешающая – «команды числить!». И следом, – «отдать кормовой! Право тридцать, правый – самый малый вперёд, стоп!»