Александр Дорофеев – Вечная мерзлота (страница 7)
Однако, выплыв на поверхность, всё же удивился. Воды по горло, и местность совсем незнакомая. Курилов поднял руки, чтобы нащупать люк, но, увы, не дотянулся – высокая пустота над головой! А в голове – низкая. Так и побрёл незнамо куда, на цыпочках, с поднятыми руками, будто сдаваясь неведомо кому.
– Похоже, заплутал, баранки гну, – бормотал Курилов, вспоминая родную, милую автобазу. – Потерялся, верно говорю…
Ранним утром, когда Колодезников выехал на работу, кобылка Фугас как-то странно фукала и фыркала. Скорее мычала – мгну, гну! Водовозу послышались даже отдельные слова – баранки, гну, заплутал! Хотя кобылка вроде уверенно трусила по знакомым городским улицам.
Колодезников тпрукнул и строго подошёл к голове. Но та поглядела такими невинными, прозрачными глазами, что совестно стало за подозрения. Навострив ухо, водовоз, наконец, разобрал, что мычание из бочки. Приоткрыл крышку, и увидел над водой большой белый цветок с заплывшими глазками – то ли лотос, то ли кувшинку.
Конечно, это была сильно размокшая рожа Курилова, вся в корешках и травках. Да разве сразу сообразишь? Некоторые долгие секунды они глядели друг на друга. Курилову захотелось нырнуть, уплыть подальше, но вода, будто во сне, сгустилась, превращаясь в лёд, сковала.
– Шало-пня! – рявкнул водовоз, и выдернул из бочки за ухо, как сорную водоросль, как чёртов орех чилим, полигонум гидропипер, если по латыни.
Водопьяный от корешков и вершков, пошатываясь, Курилов побрёл к автобазе. Голова кружилась, и тормоза, похоже, отказали навсегда.
Пару дней он отлёживался, переводил дух, а потом взялся, как говорится, за перо. Сроду не писал, даже в школе увиливал, а тут сел за стол и аккуратно накарябал – «Заявление». Подумал, вымарал, и написал честно – «Донос».
«Вода у гражданина Колодезникова поддельная. Набуробливает из подушек в бочку водород и кислород с лесной дурью. Две подушки водорода, одна кислорода – аж два о! – захлёбывался Курилов. – Дует, шепчет, улыбается и сказки воде рассказывает, баранки гну! Требую взять анализы воды, бочки, у которой ни дна, ни покрышки, а в первый черёд – самого водовоза! Тогда узнаете, верно говорю! Да и кобылу Фугаску испытайте, баранки гну, – кобыла ли она или не кобыла! А то хвостом время считает», – закончил и подписался – «Доброжелатель с автобазы».
Участковый Фёдор Чур прежде с водовозом не сталкивался – у него в доме вода текла из крана. Дел вообще-то было не много, и он живо откликнулся на донос, вызвав Колодезникова повесткой.
«Экая образина! – думал Фёдор Чур, разглядывая водовоза при ярком милицейском свете. – На человека мало похож. Обезьянья порода!» Достал блокнот из набедренной сумки, чтобы записывать показания, и начал издалека:
– Почему на выборы не ходите?
Наверное, слишком, очень издалека, поскольку за три часа пути в блокноте не появилось ни строчки. И не то, чтобы водовоз угрюмо запирался. В зеленоватых глазах читалось сочувствие и желание помочь, однако словами не подтверждалось.
– Чего ж ты молчишь, скотина?! – спрашивал Фёдор Чур, еле сдерживаясь от грубых поступков и выражений. – Молчание, падла, усугубляет!
Водовоз вдруг оскалился, как домашний пёс, понявший шутку хозяина.
– З-з-золото! – весело взвизгнул он.
– Какое золото?! Где?! – подпрыгнул Фёдор. – Подкуп?!
С выборов, понятно, сразу поворотили на золото, но с тем же результатом. День уже заканчивался, а в блокноте появились только два имени – собственно водовоза и его кобылы, которую звали на самом деле Фуга. А Колодезникова и того страннее – Ширварли.
«Таких не бывает, – мыслил Фёдор Чур. – Кличка! – и сладко обмер. – Да он же иностранец! Языка не знает! Шпион и диверсант! Отвлекает диким видом, а сам травит народонаселение».
– Я тебя выведу на чистую воду, – уверенно пообещал Фёдор, запирая Колодезникова в «обезьяннике».
Оставшись один, водовоз чутко огляделся, будто в новой берлоге. Принюхался, раздвинул, как заросли камыша, металлические пруты ограды, и вернул на место. Кажется, ему тут понравилось. Строго и ничего лишнего. Лежанка, пол да стены. И запах вполне дикий, звериный. Одно огорчало – вода в бочке заболела. «В каком омуте зачерпнул беса?» – раздумывал вроде бы водовоз Колодезников. Всю ночь он что-то бормотал, а под утро произнёс отчётливо: «Все беды пропадут, в воду уйдут!» И задремал на сорок минут.
Впрочем, и тридцати не прошло, как разбудили. Участковый Фёдор Чур пригласил зоолога Волкодава для экспертизы.
Давно уже зоолог присматривался к водовозу, издали меряя на глазок, вдоль и поперёк, его мощный лохматый череп. И теперь был очень возбуждён, что можно вблизи и законно. Особенно интересовала мандибула, то есть челюсть водовоза. У Волкодава имелся специальный прибор мандибулометр, рассчитанный на грызунов и жвачных. Не терпелось проверить мадибулометр в настоящем деле.
Для содействия Волкодав позвал тётю Мусю, ветеринара с кошачьим уклоном. В общем, собрался маленький консилиум.
Они уселись на милицейских табуретках, привинченных к полу, и осматривали, покачивая головами, водовоза. За сероватыми лохмами, как в туманном сумеречном лесу, трудно было что-либо разобрать. Только сонные глазки проступали равнодушно, будто оконца в болоте.
– А давайте-ка, коллеги, его побреем! – предложила тётя Муся, которая не терпела запущенность, и меня-то заставляла стричься под полубокс раз в неделю.
– Точно! – воскликнул Фёдор Чур, тронутый словом «коллеги». – Пора прояснить личность!
Разыскал в сейфе среди немногих вещественных доказательств безопасную бритву и закостеневший обмылок с бороздой от верёвки, орудия древних попыток самоубийства.
Подумал о наручниках. Но водовоз охотно, как заждавшаяся прогулки собака под ошейник, протягивал участковому башку.
Бритьё не пошло гладко. Лезвие кое-как справлялось с жёсткими волосами. Зоолог Волкодав то и дело совал пальцы, щупая череп. Да ещё и тётя Муся лезла с дурацкими советами, – какие височки оставить, прямые или косые. Фёдор Чур измучался, ругая про себя милицейскую службу. Однако постепенно, хоть и с клочками волос, торчавшими там и сям, выявилось вполне лицо, похожее на человеческое.
Фёдор Чур даже развёл руками – сколько напрасных усилий! Ожидал открыть какую-нибудь особенную зверскую харю, и вот – такое разочарование. Морда как морда. Выглядел водовоз, конечно, странно, опустошённо, как дубрава после бури. Но ещё и не таких видали!
Между тем Волкодав с тётей Мусей приступили к обмерам. Зоолог диктовал, а Фёдор записывал в блокнот, не слишком понимая чего.
– Кранео! – громко шептал Волкодав, прилаживая мандибулометр к голове водовоза.– Покров мозга очень велик, но соразмерен! На темени выпуклость вроде гребня!
Фёдора сразу сбил с толку кран. Спросить было неловко, и он вдруг подумал: «Может, оттуда вся поддельная вода, из этого самого крана?»
А Волкодав шептал всё громче и громче, бегая туда-сюда пальцами по скелету головы, как пианист, играющий фугу.
– Отсутствует языкоглоточный нерв! Блуждающий затерян! Зато есть три пары лишних, для неизвестных целей!
– К тому же волчья пасть, медвежье ухо и заячья губа, – вымолвила, бледнея, тётя Муся.
Когда они закончили, и бритого водовоза вернули в «обезьянник», Фёдор Чур, бегло проглядев записи в блокноте, прямо спросил:
– Так он человек?
– Ан-тро-по-морф-ный! – пропела тётя Муся одно слово, как целый романс. – Подобный человеку.
– У меня дома поросёнок тоже подобный. Разве что не говорит, – хмыкнул Фёдор. – Я хочу знать, какого он роду-племени, этот черепушник.
– Ну, конечно, не из арийцев, – вздохнула тётя Муся. – Нет семи пядей во лбу! Верно, коллега?
Волкодав рассеянно кивнул:
– Да-да, всего семь сантиметров. Зато в плечах семьдесят – целый аршин.
Фёдор Чур неведомо зачем обмерил себя пядью, и обнаружил полное совпадение своих величин с водовозными. Провёл рукой по голове – и выпуклость, вроде гребня, на темени!
– Не из арийцев, говорите, – шмыгнул и дёрнул носом. – Попахивает расизмом!
– Да что вы! Мы только об анатомии – о теле, о плоти! – оправдывалась тётя Муся. – Кто знает, что у него в душе?!
– Похоже, потёмки, – ухмыльнулся, оскалившись, Фёдор. – Ну, не людоед – и ладно. Нет состава преступления – надо выпускать.
Тётя Муся насупилась, как девочка, лишённая половины эскимо.
– Я бы ещё пообследовала…
Но участковый Фёдор Чур уже вышел из кабинета.
– Все люди – братья! – сказал он Колодезникову. – Старшие и младшие. Иди отсюда, упрямый водовоз, да найди стоящее дело. От воды навару не густо!
Водовоз Колодезников пошёл домой, поёживаясь на ветру, – такой был бритый, как свежий спил бревна, только что годовых колец не заметно. Прежде всего глянул в бочку и увидал голое отражение, как кувшинку на воде. Нырнул, и был таков – только его и видели!
Да нет! Это, конечно, для красного словца. На самом-то деле так и возит по сию пору воду в бочке. Снова оброс, как старый пень мхом, и не бреется. Годы отмеряет водами. По-прежнему, мало разговорчив. Зато стал мягче, даже нежнее. Будто не снежный уже человек, а водяной.
Вода в бочке выздоровела и других лечит. В наш городишко приезжают специально на воды Колодезникова.
Даже Курилов с автобазы, наглотавшись той ночью, изобрёл ни с того, ни с сего универсальный ключ, который, правда, ничего не открывает и не закрывает. Это такой ключ – сам по себе. Из него чего-то струится, подтекает, а временами и бьёт, как из хорошего фонтана.