Александр Долинин – «Гибель Запада» и другие мемы. Из истории расхожих идей и словесных формул (страница 26)
В 1952 году в США был издан перевод книги Вейдле[424], который получил недурную прессу. Симптоматично, что по крайней мере два американских рецензента подхватили у Вейдле выражение «Серебряный век» («Silver age»)[425]. Таким образом, тщаниями Тхоржевского, Иваска и Вейдле значение выражения нормализовалось не к концу, а к началу 1950-х годов, когда оно получило статус историко-литературного и историко-культурного термина и прочно вошло в обиход эмигрантской критики и западной славистики[426].
Как мы знаем из книги Ронена, далеко не все знатоки русской литературы нашли этот термин удачным[427]. Самым его непримиримым противником (если, конечно, не считать автора «The Fallacy of the Silver Age in the Twentieth-Century of Russian Literature») был Г.П. Струве, который в 1955 году, в рецензии на первую книгу мемуаров Сергея Маковского писал:
С.К. Маковский – едва ли не последний из могикан – после смерти в 1949 г. Вячеслава Иванова – того периода русской литературы, который с недавних пор стало принято называть «серебряным веком». Не знаю, кто первый пустил в оборот это наименование (едва ли не Ю.П. Иваск в «Гранях» или в «Посеве»), но оно, к сожалению, как будто привилось и пустило корни. Мне оно все же кажется неправильным, и я предпочитаю выражение «серебряный век» употреблять в его традиционном применении (например, в прекрасной английской «Истории русской литературы» кн. Д.П. Святополк-Мирского) к тому периоду в истории русской поэзии, который характеризуется именами А.Н. Майкова, гр. А.К. Толстого и т.д. О блестящем же периоде в истории не только русской поэзии, но и русского искусства, и русской духовной культуры вообще, начавшемся в конце 90-х годов и продолжавшемся до революции, следует говорить как об эпохе Русского Ренессанса или как о втором «золотом веке» (если первым считать ни с чем не сравнимую пушкинскую пору, русский «ампир»)[428].
Ронен цитирует близкое по смыслу вступление Струве к его англоязычной статье «The Cultural Renaissance», написанной пятнадцать лет спустя:
In speaking of Russian literature of the first decade and a half of the present century, it has become usual to refer to the Silver Age. I do not know who was the first to use this appellation, on whom the blame for launching it falls, but it came to be used even by some leading representatives of that very literature – for example, by the late Sergei Makovsky, the founder and editor of that important and excellent periodical,
I regard this usage as very unfortunate and never tire of pointing this out when I deal with this period of Russian literature in my lectures and writings I greatly prefer the designation of the late Prince Dmitry Svyatopolk-Mirsky (D.S. Mirsky), who also belonged to this period – namely, “the Second Golden Age of Russian Poetry”. This description certainly fits the poetry of this period <…> for an overall description of it I should prefer such a term as
[Говоря о русской литературе первых полутора десятилетий нашего века, стало принято называть это время Серебряным веком. Не знаю, кто первый употребил такое наименование и кого винить за то, что оно было пущено в оборот, но только им стали пользоваться даже и некоторые ведущие представители этой самой литературы – например, покойный Сергей Маковский, основатель и редактор «Аполлона», превосходного, игравшего тогда важную роль журнала, и даже последний великий поэт той эпохи – Анна Ахматова (1889–1966).
Мне это выражение представляется крайне неудачным, и когда в лекциях и в печати я касаюсь этого периода, то не устаю повторять, что предпочитаю наименование, данное ему покойным князем Дмитрием Святополком-Мирским, тоже принадлежавшим к этой эпохе, – «Второй Золотой век русской поэзии». Безусловно, это определение хорошо соответствует поэзии того времени <…> [но] для описания эпохи в целом я предпочитаю термин
Неясно, почему на этот раз Струве не упомянул Иваска – по забывчивости, по зловредности или потому, что не захотел ввязываться в споры о приоритете, поскольку Н. Оцуп в конце жизни успел подготовить к печати новую редакцию своей статьи 1932 года, добавив к ней несколько страниц, переназвав ее «Серебряный век русской поэзии» и заявив в начале: «Пишущий эти строки предложил это название для характеристики модернистической русской литературы»[430]. Зато Струве снова вспомнил Маковского, а в примечании к процитированному пассажу посетовал, что тот дал второй книге своих мемуаров название «На Парнасе Серебряного века». Ирония здесь заключается в том, что Маковский наверняка читал рецензию Струве на свои «Портреты современников», в которой он был назван «едва ли не последним из могикан <…> того периода русской литературы, который <…> принято называть „серебряным веком“» и, скорее всего, именно из нее взял для названия своей книги понравившееся ему выражение, хотя по ошибке старческой памяти и приписал его Бердяеву. Так что можно с уверенностью утверждать, что выражением «Серебряный век» мы обязаны не только Вейдле, Тхоржевскому, Иваску и Маковскому, но и невольно примкнувшему к ним Струве.
Из вышеизложенного следует, что в увлекательной книге Омри Ронена прослежена и описана отнюдь не история, а лишь предыстория выражения. Непомерно большое значение Ронен придает статье Н. Оцупа 1932 года в «Числах», которая, по его словам, «подсказала забывчивому старику Маковскому удачное заглавие для мемуаров (1962) и вдохновила лирические излияния о «серебряном веке русской поэзии» Страховского (1959) и многих других критиков в эмиграции[431]. На самом деле путаная статья Оцупа едва ли могла кому-нибудь что-то подсказать или кого-то вдохновить, потому что речь в ней, вопреки позднейшим утверждениям автора, шла вовсе не о «модернистической русской литературе», а о двух типах творческого сознания, сосуществующих в каждую историческую эпоху. В художниках «золотого века», по его типологии, выражает себя некая стихия, как у Микеланджело, Данте, Пушкина, Тютчева или Блока; художники же «серебряного века» «предоставлены только своим силам. За них ничто уже не действует, не говорит»; они труженики, а не стихийные гении. В поэзии, согласно Оцупу, «серебряный век» представляют такие поэты, как Баратынский, Бодлер, Анненский. Только в поздней редакции статьи – или, вернее, только на добавленных к ней страницах, которые, судя по всему, были написаны уже в самом конце 1950-х годов, – Оцуп, вслед за Тхоржевским, Иваском и Вейдле, но не упоминая их, безуспешно попытался применить дихотомию «золотой век/серебряный век» к историческому описанию двух периодов русской литературы, пушкинского и модернистского.
Как кажется, в 1930-е годы на статью Оцупа не обратили внимания, и она не вызвала никаких откликов. Показательно, что в рецензиях на соответствующий номер «Чисел» трех столпов эмигрантской критики – Ходасевича в «Возрождении» (1933. 5 января. № 2774), Адамовича в «Последних новостях» (1933. 19 января. № 4320) и П. Пильского в «Сегодня» (1932. 31 декабря. № 362) – статья вообще не упоминается. Затем ее совершенно забыли, и у Ю. Иваска были все основания писать в 1971 году Г.П. Струве: «Выражение стало „ходким“ после моей статьи, а Оцупа тогда (в 1940-е годы. –
В том, что выражение стало «ходким» не в 1920–1930-е годы, когда оно несколько раз встречалось в разных значениях и контекстах, а только после войны, нет ничего удивительного. Эпохи и периоды, как правило, получают название спустя некоторое (иногда длительное) время после своего завершения, когда ретроспективно, с достаточно большой дистанции, начинает осознаваться их уникальность, целостность и отграниченность. Так случилось, например, с термином «Ренессанс» («Возрождение»). Обсуждая резкие перемены в западноевропейской культуре XIV–XVI веков, историки, критики, философы Просвещения и романтизма много писали о возрождении (всегда со строчной буквы) в Европе античного наследия и литературы, о возрождении наук и искусств при Медичи в Италии и т.п., но сам термин как название культурно-исторической эпохи входит в обиход только в середине XIX века, после появления седьмого тома «Истории Франции» Ж. Мишле, озаглавленного «Renaissance» (1855), и книги Я. Буркхардта «Культура Возрождения в Италии» («Die Kultur der Renaissance in Italien», 1860). Вступление к труду Мишле начинается так: «Приятное слово „Ренессанс“ для любителя прекрасного означает лишь возникновение нового искусства и свободный полет фантазии. Для эрудита это возобновление занятий античностью; для законоведов – наступление дня, начавшего освещать разношерстный хаос наших старых обычаев»[433]. Подобным узким представлениям Мишле противопоставляет свое широкое понимание Ренессанса (с большой буквы) как великой эпохи («l’ère de la Renaissance»), главным содержанием которой были, по его знаменитой формуле, «открытие мира, открытие человека» («La découverte du monde, la découverte de l’homme»)[434]. Буркхардт также считал Ренессанс целостным и завершенным периодом в истории культуры (Kulturepoche), который наложил отпечаток не только на государственные институты, религию, искусство и науку, но и на социальное бытие людей[435]. И хотя впоследствии многие идеи Мишле и Буркхардта (и в том числе сама идея Ренессанса как уникальной единой эпохи) были оспорены, а некоторые – опровергнуты, сам термин настолько плотно врос в понятийный аппарат всех гуманитарных наук и всеобщую культурную память, что какая-либо рефлексия по поводу его семантики и прагматики уже бессмысленна.