Александр Диденко – Чучело человека (страница 10)

— Все понятно, доча, — ответил Рублев, скромно улыбаясь. — Работа, как я понимаю, подразумевает общественные начала.

— Ну почему же, — возразил Щепкин, — я иногда буду давать вам деньги. На транспортные расходы, скажем, а также на… — хозяин перешел на шепот, — хапен зи гевезен — на взятки. Если же вы по моему поручению убудете в другой город, я обязуюсь платить суточные.

— Не густ… — Рублев не закончил фразу. — Что ж, я согласен.

— Вот и чудно. — Щепкин поднялся, протягивая руку. — Меня вы не ищите. И сюда не приходите. Связь будет односторонней.

Гость поднялся вслед за Щепкиным, и, прежде чем отпустить, тот дал Рублеву первое задание. Задание состояло в том, чтобы найти неизвестного автора записки. Монограмма «Л» и стилистические особенности текста, впрочем, Рублеву абсолютно ни о чем не говорили, и он заметил, что поручение не из легких, однако тут же добавил, что приложит усилия, дабы мобилизовать всю в нем до сих пор дремавшую изобретательность. Бережно сложив фотокопию послания, он опустил ее в карман и, еще раз пожав Щепкину руку, удалился.

Плотно притворив дверь, хозяин оглядел пристанище: не тот это дом, где он провел детство, нет матери; несомненно, удобен, но пуст, как бывает с современным жильем; эх, мама. Щепкин прошел в спальню, погасил лампу и повалился на кровать. Через несколько дней он планирует принять от Рублева первые сведения. Несколько дней, несколько дней, — что они в сравнении с месяцами и годами! У Щепкина имелись многомесячные запасы еды, бритвенные принадлежности, бумага для статей и прочие, необходимые в тайной действительности атрибуты. «Ничего, — выдохнул Щепкин, — я победю… Я побеж… Я сокрушу». Он неожиданно вздрогнул, услышав за стеной неясный шум. «Черт возьми, то белка, то вода, то кашель! Когда же угомонятся?»

— Бесы! — обозвал Щепкин неизвестных соседей и спрятал голову под подушку.

Липка не вернулся. Ночевал на одной из скамеек привокзальной площади, коротая солнечные июньские вечера в прогулке по городу или сидя с газетой в тени монументального Калинина у железнодорожного терминала. Выходя из кафе, ежедневно останавливаясь у знакомого фасада с неоновым солнцем, он тревожно всматривался в силуэты, шмыгал носом и, не встретив нужного человека, приходил к скамейке. К концу недели в городе вдруг стали распространяться слухи, что глава и основоположник господин Щепкин будто бы внезапно скончался. Поначалу слухи эти смутили Липку, однако ввиду того, что официальных сообщений на этот счет не последовало, Липка верить им отказался.

Он расстилал на скамейке старый плащ, разворачивал газету и углублялся в чтение; читал он не по застарелой привычке бывшего интеллигентного человека (человека — ибо интеллигентность категория лукавая и мирская, и потому не существует монахов интеллигентных), а скорее, дабы убить время. Читал он все, подряд читал, ничего не пропуская и не отбрасывая, от первой полосы до последней. Часто не соглашаясь с автором, он качал головой; многое из того, что было изложено на бумаге, вызывало его искреннее осуждение; правда встречалось и редкое прочее, о чем Липка мог подолгу размышлять, стоя под неоновой вывеской «VOSSTANOVLENIE Ltd», в задумчивости шевеля губами.

Сегодня Липка размышлял о пороке. Он отложил газету и посмотрел на Калинина. О пороке. К тому подталкивала вчерашняя статья некоего господина Кириче… Кирпиче… Куроч… фамилию он успел позабыть. В статье утверждалось, что ученые из, кажется, Петербургского университета, после многочисленных и многолетних экспериментов над группой добровольцев, численностью в полторы тысячи человек, смогли составить шкалу порочности. Числа от единицы и чуть-чуть ниже, авторы определили для праведников, а двадцать вторая, самая высокая, степень досталась наиболее отвратительным грешникам. Нужно сказать, что порок интересовал Липку в качестве предмета скорее профессиональных, нежели праздных, исследований; то есть не то чтобы интересом этим Липка был одержим, но ведь порок — противоположная сторона добродетели, можно сказать, что и сама добродетель, вывернутая наизнанку. Вот именно. Впрочем, в статье ничего особенного не было, Липка лишь нашел подтверждение тому, что всегда считал истиной: наибольшая порочность встречается не у психопатов, кои часто тихи и милы в своей болезни, а — в среде вполне здоровых и благополучных людей. Такое вот несоответствие…

Он мысленно вернулся к Щепкину. Если тот в городе, то почему Липке не удается застать его приметный автомобиль на стоянке «VOSSTANOVLENIE Ltd»? Коли Щепкин, в самом деле, положил живот, почему об этом не шумят первые полосы городских газет, почему не горланят телевизионные новости, ведь персона Щепкина в городе весьма и весьма известна? Оставалось гадать.

Текст записки Липка помнил в ничтожных подробностях: изложив суть обращения, в заключительной части он предлагал Щепкину уединенную встречу; Липка коротко, не раскрывая подробностей, напомнил о Проекте и обозначил человека, благополучное обнаружение которого является сутью затянувшегося послушания. Ниже Липка вывел вензель «Л», сохраняя инкогнито, и… А вот место он не указал, надеясь, что на Щепкина выйдет самостоятельно, выйдет, когда почувствует, что тот готов к встрече. Нынче, правда, Липка уже сокрушался, что не указал для нее и места и времени. Но ведь то было рисково? Так-то оно так, кипит твое молоко, но где искать Щепкина сейчас? И как почувствует, что тот готов к встрече?… Липка поднял глаза на всесоюзного старосту. Исчезновение Щепкина отдаляло цель, однако не оставалось ничего более уместного, нежели ждать.

Рублев отсутствовал вторую неделю, телефон не отвечал, Щепкин пребывал на грани нервного истощения. Он заметил, что начал худеть, и это было светлым пятном в прозябании. Несколько раз он принимался медитировать, однако спокойствие не возвращалось. Он стал бояться работы за компьютером, полагая, что в нем может оказаться скрытная, чрезвычайно опасная программа; минуя входную дверь, он вдруг останавливался, всматривался в обивку, болезненно чая услышать тех, кто, некогда скрываясь под раскладушкой, теперь таился за ней; он хватался за один предмет, бросал и брался за другой, беспрестанно что-то вертел, не отдавая, впрочем, себе отчета. В одну из минут просветления Щепкин вдруг понял, что назрела необходимость предпринять определенные шаги, и к вечеру на входной двери появилась табличка «Не открывать», на мобильном телефоне — «Не звонить», а на мониторе компьютера — «Не включать». Столь нелепое решение, тем не менее, принесло облегчение, и в эту же ночь, впервые за несколько дней, Щепкин по-настоящему выспался.

Встав бодрым, но озадаченным продолжительным отсутствием Рублева, Щепкин, позавтракал и уселся на лоджии помедитировать о насущном. Углубившись в дебри воспоминаний, он ничего, кроме застарелого страха, в них не обнаружил, и отсидев на траве предписанный час, он закончил размышления, чтобы с горечью отметить: что ожидал — не высидел. Озарение никоим образом не посетило жаждущую открытий голову; мысль о том, что любому существу свойственны страхи, или что страха нет, есть лишь неизвестность, конечно, в зачет не шли; он ждал конструктивного озарения. Оно не появлялось, и ничего кроме замысла Генератора собачьего лая в голове не теплилось. Щепкин помыл посуду, бесшумно спустился к почтовым ящикам, чтобы по привычке украсть газету. Вернувшись в логово, он уселся в кресло и принялся читать до… вот именно — водораздела. К вечеру, когда вновь навалились черти, которые, разумеется, никуда не пропадали, а лишь прятались от дневного зноя, Щепкин, бросив газету, вспомнил о Генераторе и заключил, что, в принципе, мог с его помощью решить если не все, то многие проблемы человека.

Прежде чем обратиться к компьютеру, снять табличку «Не включать» и взяться за описание технических достоинств прибора, он вознамерился составить список концептуальных достоинств Генератора. Во-первых, отметил Щепкин, это должен быть прибор компактного размера и малого веса. Второе — по цвету прибор должен быть близок к современному оборудованию бытового пользования, а именно — СВЧ-печам, холодильникам и стиральным машинам, то есть быть белым, бежевым или розовым. Нет, он зачеркнул последнее слово, не «розовым», а «светло-розовым», — так грамотнее. И не бежевым, а… Он на минуту задумался. Не бежевым, а цвета слоновой кости. «И других, — ему понравилась эта мысль, — успокаивающих цветов». Успокаивают ли белый и слоновой кости, Щепкин не знал, однако разумно заключил, что фраза «другие успокаивающие цвета» должна ясно и без двусмысленности указывать изготовителю на цветовые приоритеты внешнего вида. Следующим достоинством Генератора, несомненно, будет являться его небольшая энергоемкость. Питание прибора должно осуществляться двумя батареями типа «Крона». Щепкин остановился, две — это слишком, и, замазав «двумя», написал «одной». «Важнейшей технической особенностью прибора, — здесь он подчеркнул первое слово двойной чертой, — является генерируемый им громкий, реалистичный собачий лай, переходящий по желанию пользователя в оглушающий вой… — Немного подумав, он добавил: — напоминающий стенания волка».