Александр Деворс – Гротенберг. Песнь старого города (страница 36)
До того момента, пока он не понял, что прощение не исцеляет души — кто бы сомневался! — и был так поражен этим фактом, что оставил своих последователей на необозначенное время. Самый мой любимый фрагмент старого Пути, заклейменного ныне духовенством, является разговором Ваканта и Кирана. В нем владыка магии, предлагает Кирану сменить его искрящиеся чистотой латы на походный плащ, и кожаную тунику, и пойти в народ, и поглядеть на то, чем же заняты те, кто просил много лет прощения за их жизнь. Согласный на такую прогулку хранитель правосудия, гуляет вместе с Вакантом, принявшим обличие подростка, и наблюдает за людьми. Многих из них Киран знает в лицо, поскольку в то время как говорит писание, божества посредников не имели, и проводили все церемонии лично. (Тоже, стоит сказать, звучит сомнительно, если задуматься)
Вплоть до торжества, устроенного людьми во имя них, Киран все больше и больше видит, как прощенные им люди, продолжают воровать, убивать, совершенно не заботясь о том, чтобы принять прощение. Разит наповал хранителя тот эпизод, когда мальчишка, немногим старше того обличия, что принял Вакант, своровав еды, просит прощения у Кирана, однако мысли его, легко доступные самому правосудию, мало того, что не содержат в себе ни толики раскаяния, но и думают о том, какой же толстенный кошелек, должно быть, будет у того охранника, который словил другого мальчишку. Завистливый ловкости соперника вор, теперь искренне радовался двум вещам: как сможет обчистить его тайник, и как срежет награду с пояса стражника следующей ночью.
Оглушенный осознанием собственной слепоты, Киран возвращается в келью, благодаря сводного брата за то, что открыл глаза ему на несправедливость, и в тяжких думах безвылазно проводит дни в келье. Божество, определенно достойное поклонения! Впрочем, многие интерпретируют этот неудобный для нынешней линии веры эпизод как «гнусный темный волшебник заморочил голову!». Конечно-конечно...
— Прости меня, святейший покровитель, ибо не могу я более следовать твоему пути. — Прошептал Диор, вытаскивая меня из воспоминаний. Он сложил руки в скромном молитвенном жесте, и склонил голову, касаясь лбом кончиков пальцев.
Я тяжело выдохнул, чуть сдвинувшись в сторону тяжелой деревянной скамьи. Сел на неё, и откинулся, запрокидывая голову назад. Да какой смысл уже сейчас молиться? Чему меня научил Путь, так тому, что ничего в них божествам не давалось мгновенно. Анно много лет была деревенской травницей, познающей искусство целительства не меньше, чем Вакант познавал глубины темной магии Востока, едва узнал у Трейваса, в чем источник его силы. Риел, брат Анно, и вовсе многие годы был смотрителем кладбища, и слышал голоса мертвых, что многие, закономерно, считали помешательством.
Никакие достижения божеств не свалились им, как неведомое проведение и не давалось от рождения. Наоборот, жизнь многих из них была далеко не праведной, а действия — небезупречными. Смотря на Диора в его искренней чистой вере, я лишь мрачнел. На душе становилось пусто. Уверен, что и завтра он посетит утреннюю службу, и пусть я хотя бы раз ошибусь, и божества действительно внемлют его мольбам.
Пусть они спасут нас, потому что ничто, кроме чуда, или огромной удачи, не поможет нам выбраться из замка Гранвиль завтра. Едва его молитва закончилась, я виновато опустил взгляд.
Однако капитан лишь улыбнулся, извиняясь за то, что мне пришлось ждать его. Так всегда было. Он был одним из тех людей, которые, при всей своей, быть может даже несколько фанатичной, вере, не пытались капать ей на мозги другим. Я опасался этого первое время. Когда я только попросился к ним в группу, первое, что спросил Диор, было «какому из божеств ты поклоняешься?». Я тогда растерялся, но ответил честно: никому из них. К своему удивлению, это лишь слегка расстроило капитана, и от того он несколько раз заводил разговор, как так получилось?
Вот и сейчас, он сел рядом со мной, пока я нервно сплетал и расплетал пальцы, не зная, что и сказать.
— Знаешь, и все-таки...
— Нет, Диор. — Отрезал я. Я знал, что он снова скажет. Знал, что определенно кого-то заменяю ему, потому он так обо мне печется. Однако я размышлял о побеге весь день, и все больше убеждался в том, что не могу оставить товарищей, как бы ни хотел. Это будет... попросту бесчестно.
— Почему?
— Потому что так правильно. — Я зажмурился, и сжался, словно на меня сейчас обрушится удар. Однако этого не случилось. Я услышал лишь тяжелый вздох, и скорее почувствовал, как у него опустились плечи. Что ж... сначала Сиола, теперь я... ему, вероятно, тяжело нас, самых юных, подводить под смерть.
— Неправильно будет твою сестру оставлять одну. — Тихо проговорил капитан. Он не смотрел на меня, он смотрел вперед, на статуи божеств. Ненадолго опустилась тишина. Немногие поздние посетители также тихо молились. Жрецы и жрицы ходили, словно охраняя покой церкви. — Ты расскажешь ей? — Взглянул на меня Диор.
На душе стало так тяжело, словно мне на грудь опустили массивную гирю, и отрицательно покачал головой, потому что никакие слова не шли из горла. Я не мог понять его реакции. Его взгляда и мимики. Проскочившее удивление и сочувствие. Я видел, что он рвется меня уговаривать снова, уверять в о том, чтобы уехать с ней из Гротенберга немедля. Бросил на него хмурый взгляд, и наш безмолвный поединок продолжался недолго. Диор дрогнул первым, на миг, отведя взгляд.
— Тогда... — начал он, — тогда пообещай, что ты выберешься, чего бы тебе это не стоило. — Кожаная перчатка легла мне на плечо.
— Это... это я могу пообещать. — Я выдавил из себя улыбку. Диор улыбнулся в ответ.
Некоторое время мы сидели в молчании. Многие прихожане уже расходились, даже самые поздние. Жрицы меняли свечи, тихо проходя у витражей с жизнеописанием божеств. На нас не бросали уже взглядов, а мы не говорили ни слова.
— Иди домой, Сегель. — Наконец произнес капитан. — Тебе нужно постараться поспать. Хотя бы немного. — Я поднялся, вздохнув, когда он продолжил: — Эти силы тебе уж точно понадобятся. Я хочу немного ещё помолиться нашим покровителям.
13
Акт IV
13
День. День четвертый
Чем время ближе было к рассвету, тем больше чувствовал Сегель облегчение. Тьма, клокочущая внутри него, отступала, отползала, и пряталась, боясь дневного светила, точно западный вампир. Если ночью его периодически ломило от боли, то уже к раннему утру, он кое-как передвигался по лаборатории. Ощущение вибрации в пространстве, резонирующее с его магией, было непривычным, но уже приятным, и родным. Словно билось в такт с его сердцем, отдаваясь в механическом протезе, в самом его ядре. Интересно, думал Сегель, успею ли я узнать все грани своих новых возможностей? Что-то внутри, правда, снисходительно и грустно улыбалось, стискивая тоской и преждевременной скорбью сердце.
В тот момент, когда он уже чувствовал себя почти здоровым, за исключением боли в самых серьезных ранах, и принялся за уход за своим клинком, Нерл, наконец, вышел из мастерской. Огляделся, поправляя очки, и глянул на Сегеля. Усталая улыбка скользнула по губам, а после, мастер едва заметно мотнул головой, призывая мужчину зайти к нему.
В этот миг входная дверь распахнулась, принося в лабораторию запах гари, пота и крови.
— Беда, господин алхимик! — Прогремел женский голос с порога. Переглянувшись, мужчины тут же выскочили в коридор. Там, в потертом от сажи и багровом от крови доспехе, стояла темноволосая жрица. — Лорда Асари схватили, и ведут на очищение в Храм!
— Как это случилось?! — Воскликнул Сегель, выходя вперед.
Тут по телу прошла дрожь, скрутила краткой судорогой, всколыхнула тьму внутри него. Что-то там... вне этих стен, было неправильным. Он выскочил наружу, а жрица не сдержала вскрика. Мужчина настолько ужасно сейчас выглядел? По сравнению с его прибытием в город — определенно. Однако сейчас это его никак не волновало.
Ибо то, как сейчас выглядел город, было намного хуже.
Гротенберг был прекрасен и ужасен одновременно. Отсюда, с высокой точки, Сегелю казалось, что город будто бы заключили в подобие полупрозрачного айсберга. Часть света солнца, трусливо прячущегося за облаками, накрывала город в его естественном виде, другая же часть — причудливо преломлялась, искажалась, выгорала, или тонула в темноте. Словно время здесь, и время там — это совершенно разное «время», если там оно вовсе «есть».
— О Творцы, — Нерл ошеломленно встал рядом с Сегелем, — они рвут грань между нашим, и Потусторонним миром.
Конечно. Конечно же, это изнанка. Сердце Сегеля сковало холодом.
— По улице... бродят обращенные. — Негромко произнесла Сиола, становясь по другую сторону. — Те, у кого не хватило воли, наверное, или может быть, те, кто не был снабжен лекарством, по окончанию церемонии обратились практически мгновенно... стали, — она сглотнула ком в горле, — бросаться друг на друга, не разбирая, кто перед ними. А меж тем, стража и жрецы схватили Асари, и столкнулись друг с другом в бою. Стражники замка не учли того, что жрецы уже дрались с тварями многим хуже, чем простой человек, и быстро переломили ход сражения... Но важно не это... те, кого убили в процессе, также обратились. — Сегель бросил на неё взгляд. В её глазах читался ужас, а девушку ощутимо трясло. — Когда Черного Кинжала скрутили, всем велели возвращаться в Храм, уводя с собой тех, кого не задело обращением, но... это неправильно! — Она судорожно вдохнула. — Верховные Жрец и Жрица готовы весь город подвергнуть очищению.